Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

– Ага! Релакс полный! Только этот Кряж… «Башку как семечко»… – Задумался. – Хм… а креативно, однако!

Артём (сжимая в руке амулет, смотрит на дымок над капищем Перуна):

– Да… Явь… Она разная. Шумная, простая… живая. И в этом – её сила. – Улыбнулся. – И пряники… очень даже ничего.

Они шли по утоптанной дороге, мимо дымящихся бань по‑чёрному, мимо хат, откуда доносились крики детей и запах ужина. Просто. Тепло. Дома. А впереди – тёплая горница, да, наверное, новые байки у вечернего костра. Жизнь шла своим чередом. И это было ё‑моё прекрасно!

Земля здесь пахла иначе. Не сыростью леса, мхом и хвоёй, а пылью, иссушенной травой да жгучим камнем. Солнце‑Ярило палило немилосердно, лишая тени. Радомир шёл по дороге, усыпанной острым щебнем, в простой холщовой рубище, подпоясанной верёвкой. За плечами – лишь котомка с краюхой хлеба да деревянной флягой воды из последнего родника. Лицо его, обветренное, но всё так же светлое, подёрнулось лёгкой печалью, когда взору открылся Иерусалим.

Град каменный. Высокий, громоздкий, стены – как зубы каменного чудища. Шум стоял несусветный: крики торговцев, блеяние ослов, скрип повозок, гул толпы, что клубилась у ворот, как муравейник. Воздух гудел от чужих речей, резких, гортанных, полных суеты и споров. «Как же далеки они от тишины Капища, от шёпота Древа Рода…» – подумал Радомир. Сердце его, как и предрекал Лесогор, сжалось от боли за этих людей, бредущих во тьме своих законов.

Он остановился, не доходя до ворот, под скудной тенью чахлой маслины. Взгляд его, глубокий и ясный, как небо над Родиной, скользил по лицам – усталым, озабоченным, суровым, испуганным. «Овцы без пастыря… Заблудшие чада Человечьего Рода, забывшие Корни…»

К нему подошёл человек, сгорбленный, с лицом, изборождённым страданием. Опирался он на клюку, одна нога волочилась, иссохшая. Глаза его, потухшие, встретились со взглядом Радомира. И в них мелькнула тень надежды – такой чистый свет исходил от странника.

Человек (на древнем арамейском, с отчаянием):

– Мари, рахамин! Хазей ят аний. Шенин сагиян ана цола, бней энаша базу ли. Хаит свар ли од бе‑хаей шикра илен?

– Господин мой, помилуй! Видишь мою нищету. Много лет я хром, сыны человеческие презирали меня. Есть ли ещё надежда мне в этой жизни лжи?

Радомир не понял слов, но понял боль. Она лилась из глаз, из сгорбленных плеч, из иссохшей ноги. Он улыбнулся – улыбкой тёплой, как первый луч солнца после долгой ночи. Подошёл ближе, не спеша. Не как владыка, а как друг. Положил свою крепкую, но нежную руку на плечо страдальца.

Радомир (мягко, на чистом, но архаичном славянском):

– Страдание твоё ведаю, чадо Рода Человечьего. Не бойся. Тьма в теле – не тьма в душе. Искра Рода в тебе тлеет. Дай ей разгореться!

Он опустился на одно колено, невзирая на пыль и острые камни. Положил ладонь на больную ногу. Не молитву творил на чужом языке, а обращался к Силе Жизни, к той самой Правде, что течёт в родниках и пульсирует в корнях Дубов Родных. Его ладонь засветилась тихим, тёплым светом – не ослепительным, но глубоким, как свет далёкой звезды в чистой воде. Он чувствовал – не руками, а сердцем – искажённые токи жизни в ноге, сжатые болью и отчаянием страдальца.

Радомир (шёпотом, но властно):

– Сила Рода, идущая от Матери‑Земли к Небесному Сварогу! Теки свободно по жилам сего чада! Как ключ пробивает камень, так пробивай оковы хвори! Как лоза выпрямляется к солнцу, так выпрямись, жила иссохшая! Да будет по Правде!

Свет от его ладони на мгновение усилился, проникнув внутрь. Человек вскрикнул – не от боли, а от неожиданного потока жизни, тепла и силы, хлынувшей в его больную ногу. Мускулы, долго бездействовавшие, дрогнули. Суставы, закостеневшие, с хрустом подались. Он осторожно, не веря, надавил на ногу… и она выпрямилась! Крепко встала на землю! Он отшвырнул клюку. Сделал шаг. Потом второй. Третий!

Лицо его, ещё мгновение назад измученное, преобразилось слезами радости и невероятным изумлением.

Человек (крича от восторга, падая на колени перед Радомиром):

– Хазейти! Хазейти ят хейла де‑Элаха! Ниса! Авад ли ниса! Ман ат, мари? Малах мин кодам Яйя?

– Я видел! Я видел силу Божью! Чудо! Он сотворил мне чудо! Кто ты, господин? Ангел от Господа?

Радомир мягко поднял его с колен. Его лицо было спокойным, свет лишь чуть мерцал в его голубых глазах.

Радомир (тихо, на славянском, зная, что не поймут слова, но веря, что поймут смысл сердца):

– Не мне поклоняйся, друже. Сила – не моя. Она – от Рода Всесущего, от Матери‑Земли, что носит нас, от Прави, что правит миром. Лишь канал я. Ты исцелён не волхованием моим, а верой твоей в искру Жизни внутри тебя. Помни: чистота сердца и вера в Правду – ключи к Силе Рода. Иди. Живи по Правде. Люби. Прощай.

Исцелённый человек не понимал слов, но чувствовал безмерную доброту, спокойную мощь и абсолютное отсутствие гордыни в этом странном светловолосом человеке. Он продолжал кричать о чуде, привлекая внимание толпы. Люди стали останавливаться – сначала робко, потом всё больше. Шёпот пронёсся: «Хараша! Хараша!» (Чародей! Чародей!). Потом: «Мешиха?!» (Мессия?!).

Взгляды были разными: изумление, надежда, страх, недоверие, злоба. Фарисей, наблюдавший с края дороги с нахмуренным лицом, выступил вперёд.

Фарисей (громко, обращаясь к толпе, с презрением):

– Истамру мин невией шикра! Хаден мераггеш ят ама, мемалель разин билшан нухрая! Хатейтей тавта ме‑арца де‑ципона де‑зима? Ман шлах ятей? Ла ми‑бейт Давид ху!

– Остерегайтесь лжепророков! Он возмущает народ, говорит тайны на языке чужом! Разве придёт благо с той варварской земли Севера? Кто послал его? Он не из дома Давидова!

Радомир услышал враждебные нотки, но лишь печально посмотрел в сторону фарисея. Он почувствовал каменную стену гордыни и закона в его сердце. «Как же посеять Зерно Правды в землю, иссушенную гордыней?» – вспомнил он свой вопрос Лесогору.

Тогда Радомир поднялся на небольшой камень у дороги, чтобы его было видно. Шум немного стих. Все ждали, что скажет Чудотворец. Он окинул толпу тем же проницательным, любящим взглядом, что когда‑то обратил на Светозара в Святилище.

Радомир (голосом чистым и звонким, как ручей в родных лесах, но несущим силу, способную заглушить шум толпы, на славянском):

– Слушайте, чада Рода Единого, заблудшие по тропам кривым! Не законом каменным, писаным на скрижалях холодных, спасается душа! Не жертвой крови