"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Даже Кошелев. Кошелев сначала пытался сохранять лицо, потом снял очки, потом отвернулся к стенке, и плечи у него затряслись.
Я стоял с микрофоном в руке и тоже смеялся.
Потом, когда немного отошли, Кошелев снова надел очки и посмотрел на меня.
— Сержант, — голос у него ещё дрожал от смеха, но он честно пытался вернуть ему служебный тон. — Это… это был не утверждённый текст.
— Никак нет, товарищ старший лейтенант.
— В графике такого нет.
— В графике стоит «вечернее время», — напомнил Калужский. — Сейчас вечернее время.
Кошелев вздохнул.
— Как я это в отчёте напишу?
Я подумал.
— Напишите: передано было мнение. Мнение к передаче приказом не запрещено.
Кошелев посмотрел на меня долгим взглядом. Потом достал карандаш и что-то записал в блокнот. Что именно, я не видел, но по тому, как дёрнулся уголок его рта, догадался, что почти дословно.
— Звонок, — напомнил я Вожатому.
Вожатый ударил в гильзу, и тележка уехала на Избу. Через минуту на Баню легли две мины. Немец, видимо, решил, что после такого полагается ответить не только словами.
Взвод угомонился поздно. Ещё час после передачи в блиндаже то и дело кто-нибудь начинал хихикать, потом ещё кто-нибудь подхватывал, и всё начиналось сначала. Шилов раз пять пересказывал, как Гринюк сказал «этот». Клюев каждый раз, когда наступала тишина, тихо произносил в темноту «не согласен, видать», и блиндаж снова трясло.
Про картошку никто не вспоминал.
Я все эти два месяца горевал всерьёз — по тому, кто сейчас, живой и возмущённый, сидел в своём блиндаже за бугром и, наверное, до сих пор рассказывал своим, какие русские швайне.
Я перевернулся на другой бок. Левая ладонь легла на нары. Рубец не болел.
Через три дня Кошелев пришёл за установкой.
Пришёл с бумагой. Политотдел армии решил, что установка на нашем участке показала хорошие результаты, и теперь её надо передать на соседний участок, в другую дивизию, для распространения опыта. Кошелев зачитал бумагу, сложил её и посмотрел на меня почти виновато.
— Приказ, — развёл он руками.
Я посмотрел на тележку. На рупор, запаянный Гринюком. На звонок из гильзы. На Вожатого, который стоял рядом и делал вид, что ему всё равно, но смотрел на тележку так, как смотрят на свой вагон, который уводят в чужое депо.
— Товарищ старший лейтенант, — медленно начал я. — А помните, что вы сказали, когда её привезли?
— Что?
— «Приказом политотдела армии закрепляется за вашим участком». Дословно. Я запомнил.
Кошелев открыл рот. Закрыл.
— Там было «закрепляется», — продолжил я. — Не «временно передаётся». Не «для использования». Закрепляется. За участком. А участок — вот он. Никуда не делся.
— Но новый приказ…
— Новый приказ говорит «передать для распространения опыта». Опыт — пожалуйста. Приходите, смотрите, записывайте. Мы всё покажем. Вожатый объяснит про остановки, Зельцер — про меню, Гринюк — про тележку. Пусть соседи делают себе такую же. А установка закреплена.
Кошелев долго молчал. Потом достал бумагу, развернул, перечитал. Потом достал из планшета другую бумагу, старую, первую, сложенную вчетверо. Перечитал и её.
Потом снял очки, протёр их полой шинели и надел.
— Я напишу, что установка на участке незаменима в связи с особыми условиями. — Кошелев убрал обе бумаги в планшет. — И что опыт будет передан путём обучения. Соседям пришлём людей на инструктаж.
— Спасибо, товарищ старший лейтенант.
— Не за что, — Кошелев посмотрел на рупор. — Честно говоря, мне и самому не хочется её отдавать. Я теперь без неё… — он запнулся, подбирая слово, — … не представляю, что буду делать. Сидеть в политотделе и писать тексты, которые никто не слушает?
Он ушёл. Вожатый проводил его взглядом и погладил тележку по борту, как гладят лошадь, которую не продали.
Гусь в корзине сидел рядом и смотрел на рупор с уважением.
Установку у нас больше никто не забирал. И я, честно говоря, больше и не отдал бы. Когда её привезли, я встретил её словом «беда» и три недели считал чужой политотдельской жестянкой, которую надо охранять и за которую приходится расплачиваться минами на наши головы.
Нет уж, самим нужна.
Глава 14
Снайпер появился в первых числах ноября, и за один день участок стал жить по-другому.
В первое утро он убил связиста во второй роте. Связист шёл по ходу сообщения, пригнувшись, как положено, только в одном месте ход был на полметра мельче, чем надо, и он этого не знал. Одна пуля, в голову, с расстояния, которое никто толком не мог определить. Через час ранил в плечо бойца у Недбайло: тот высунулся посмотреть, откуда стреляли. К вечеру пуля щёлкнула по брустверу у Сельсовета, в ладони от головы Клюева, который как раз вставал с котелком.
Клюев сел обратно. Посмотрел на котелок, на бруствер, на меня.
— Это не пулемётчик, — сообщил он. — Это кто-то поумнее.
— Снайпер.
— Я понял. — Клюев отхлебнул из котелка сидя. — Я теперь, товарищ сержант, всю жизнь сидя есть буду. Дома тоже.
К утру весь участок ходил так, будто у него болела спина. Никто не вставал в полный рост. Никто не высовывался. Бачки со Степанычевой кухни носили на коленях, ползком, и Степаныч в тот день впервые не ругался, что каша доехала холодной.
Смотреть через бруствер было теперь нельзя, а смотреть было надо. Высунешь голову — снайпер её снимет. Высунешь каску на палке — он её пробьёт, чтобы ты понял, что он не дурак. Оставался перископ.
Гринюк сделал первый к обеду. Взял узкий ящик из-под мин, вставил в него два осколка зеркала под углом, один сверху, другой снизу, и замазал щели глиной. Ставишь ящик к стенке траншеи, верхний конец торчит над бруствером на ладонь, а ты внизу смотришь в нижний осколок и видишь нейтралку.
— Это ж как в подводной лодке, — восхитился Пыжов, прильнув к ящику.
— Ты подводную лодку видел?
— Нет, но в кино было.
К вечеру перископов на участке было шесть. К утру двенадцать. И тут выяснилось, что зеркала — ресурс конечный.
Все осколки, какие были у людей в карманах, ушли на перископы за сутки. Бриться стало не в