"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Я брился последним. Смотрел в осколок на свой глаз. Серый, чуть прищуренный, с белёсой ресницей. Глаз Довнара. За полтора года я к нему так и не привык до конца. Потом переставил осколок и добрил подбородок. Подбородок был тоже не мой, но к нему я как-то притерпелся.
А целое зеркало стало на участке валютой.
Шилов это понял первым. Он где-то добыл небольшое карманное зеркальце в латунной оправке, круглое, целое, без единой трещины, и носил его во внутреннем кармане так, как носят деньги. За два дня ему за это зеркальце предлагали: трофейную зажигалку, пару шерстяных носков, полкило сахара, губную гармошку и место в очереди к сушилке на неделю вперёд.
— Не продаю, — отвечал Шилов каждому. — Это не товар. Это капитал.
— Какой ещё капитал?
— Зеркало — оно одно, и у меня. А лица у всех есть. Значит спрос будет только расти.
Под конец миномётчики предложили ему за зеркальце целый бидон трофейного рыбьего жира. Шилов подумал, посмотрел на бидон и отказался. Рыбий жир он не любил, но предложение запомнил и потом неделю рассказывал о нём с гордостью, как рассказывают о предложении руки и сердца от очень богатой невесты.
Сушилка, которую Гринюк поставил в сентябре, стала самым посещаемым местом на участке. Снайпер днём не давал вылезти, ночью шёл дождь, и все ходили в мокром. Сапоги сушили по очереди, по три пары за раз.
Только сушилка стояла в тылу, за главным ходом, и к ней надо было пройти открытым местом метров тридцать.
— Товарищ ефрейтор, — спросил однажды вечером Пыжов у Калужского, который как раз вёл свой лист. — Когда сапог сушить?
Калужский, не отрываясь от листа, ответил:
— После их кухни.
— Почему?
— В двадцать двадцать они обычно начинают миномёт. Кухня у них в девятнадцать. Час после кухни они сидят, курят, переваривают. А в двадцать двадцать бьют по нам две мины для порядка. Значит, с девятнадцати до двадцати можно ходить. А в двадцать пятнадцать уже не надо.
Пыжов подумал и записал на дощечку: «Сапоги — с 19 до 20. В 20.20 нельзя. Миномёт».
— Это ж получается, — медленно произнёс он, — у нас теперь немец вместо часов.
— И вместо барометра, — подтвердил Калужский. — Если с утра у них кухня дымит низко, к вечеру будет дождь. Проверено три раза.
Я слушал этот разговор из блиндажа и думал, что лист наблюдений, который я завёл месяц назад как боевую вещь, превратился в календарь. В метеосводку. В расписание бытовых дел. Весь участок теперь жил по немецкому распорядку, только вывернутому наизнанку: когда у них тихо, у нас дела.
И никто этого специально не устраивал. Само так вышло.
* * *
Конка за полтора месяца обросла пассажирскими привычками, которых я никогда не разрешал и которые никто никогда не запрещал. По доскам между Избой и Баней катался теперь не только станок и тележка с установкой. На станке, когда он не стрелял, ездили ящики с лентами. На тележке ездили термосы с кухни. Однажды я увидел, как по главному ходу едет на тележке мешок Шилова, а сам Шилов идёт рядом, придерживает мешок рукой и что-то насвистывает.
Вечером я услышал из главного хода голос Вожатого, ровный и громкий, как на кольцевой:
— Внимание! Грузовые перевозки — после двадцати ноль-ноль! Днём — только служебный состав! Граждане с мешками, освободите пути!
Я вышел из блиндажа.
— Кто установил? — спросил я Вожатого.
— Я, товарищ сержант.
— А кто разрешил?
Вожатый посмотрел на меня с лёгким недоумением, как смотрят на пассажира, который спрашивает, почему трамвай ходит по рельсам.
— Вы ездить разрешили.
Я открыл рот. Закрыл. Возразить было нечего. Ездить я действительно разрешил, ещё в сентябре. А всё остальное, выходит, вытекало из этого само.
— Правильно установил, — согласился я.
Вожатый кивнул и пошёл дальше по ходу, объявляя про грузовые перевозки всем, кто попадался навстречу. Шилов шёл за ним и нёс свой мешок на плече. Лицо у Шилова было мрачное, но спорить он не стал. Спорить с расписанием на участке теперь было не принято.
Почта пришла в пятницу, и в ней имелись посылки.
Посылки были общие, не именные. Какая-то фабрика или артель в Иванове собрала для фронта подарки: носки, варежки, махорку в пачках и кисеты. Кисеты были вышитые, синие и зелёные, с тесёмками, и на каждом что-то было вышито нитками. Кто-то из девочек вышивал «Бей фашиста». Кто-то «Смерть врагу». Кто-то «Дорогому бойцу от Нади».
А на половине кисетов было вышито одно и то же: «Стреляй, куда учили».
Шилов, который разбирал посылку, вытащил первый такой кисет, прочитал и замер. Потом вытащил второй. Третий. Разложил на ящике в ряд.
— Товарищ сержант, — позвал он каким-то странным голосом. — Идите сюда.
Я подошёл и прочитал.
«Стреляй, куда учили». Синими нитками. Зелёными. Красными. Крупно и мелко. С завитушками и без.
Это были мои слова. Я их сказал прошлой зимой, когда мне дали медаль и потребовали речь. Больше ничего в голову тогда не пришло. «Стреляйте, куда учили. Живите долго». Ремез записал их в книжечку, Лапшин, как выяснилось, заканчивал ими каждый свой выпуск в учебном полку. А теперь их вышивали девочки в Иванове. Без автора. Просто как хорошие слова, которые кто-то где-то сказал.
— Это ж ваше, — прошептал Пыжов из-за плеча.
— Было моё.
— А теперь?
— А теперь народное.
Кисеты разошлись по взводу за пять минут. Потом по роте. Через два дня кисет с «Стреляй, куда учили» стал на участке второй валютой после целого зеркала. Их меняли на табак, на носки, на трофейные ножики. Миномётчики за один такой кисет отдали Недбайло пачку галет. Во второй роте за кисет предлагали полдня дежурства.
Мне кисета не хватило. Я узнал об этом, когда все уже разобрали.
— Товарищ сержант, а ваш где? — спохватился Шилов.
— Закончились.
— Как — закончились? Это ж ваши слова!
— Слова мои, но кисеты-то ивановские.
Шилов посмотрел на меня с такой жалостью, что мне стало неловко. Потом полез за пазуху,