"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
На следующий день к нам на участок заглянул сержант-миномётчик из недавно прибывших. У него на поясе висел ивановский кисет. Он присел у Избы, достал махорку, свернул и, прежде чем закурить, отошёл от амбразуры на два шага, за угол.
— Чего отошёл? — спросил Пыжов.
— У амбразуры не курят, — объяснил сержант. — Огонёк за километр видно. Снайпер на огонёк бьёт. Это ещё пулемётчик Федя говорил.
Пыжов посмотрел на меня. Я едва заметно пожал плечами.
Я этого никогда не говорил. Вообще никогда. Про огонёк у амбразуры, про снайпера на огонёк. Может быть, думал, может быть, делал сам, но не говорил. А совет был правильный. Очень правильный. Если бы я его давал, я бы дал его точно так же.
Сержант докурил за углом и ушёл.
— Товарищ сержант, вы ж этого не говорили, — тихо заметил Пыжов.
— Не говорил.
— А он говорит — вы.
— Пусть говорит. Совет-то правильный.
Пыжов подумал и не стал записывать. Кажется, он впервые не знал, как это записать.
* * *
На пятый день с появления снайпера Илья Федин, дежуря ночью с листом, заметил странное. Немецкие ракеты над нашим участком висели каждую ночь с немецкой пунктуальностью, раз в семь минут, как метроном. Это было записано в листе ещё в октябре. А тут Илья обратил внимание, что под утро, около половины шестого, метроном сбивается. Одна ракета в пять двадцать восемь, потом тишина, потом следующая только в пять сорок шесть. Восемнадцать минут без света.
— Три ночи подряд, — доложил он мне. — Каждый раз с пяти тридцати до пяти сорока пяти. И вечером то же самое, около пяти. Пятнадцать минут без ракет.
— Раньше так было?
— Нет. Я проверил по листу. В октябре метроном шёл всю ночь ровно. Сбиваться стал с первого ноября.
С первого ноября. С того же дня, когда появился снайпер.
Я сел над листом рядом с Калужским. Посчитали. Снайпер стрелял днём, с рассвета до сумерек. Первый выстрел — не раньше семи, когда становилось видно. Последний — около половины пятого. Выходило, что до рассвета он должен был прийти на позицию, а после сумерек уйти. А немцы в это время не вешали над нейтралкой ракет.
Потому что не хотели светить своего.
— Он ходит по нейтралке, — медленно проговорил Калужский, глядя на лист. — Утром туда, вечером обратно. А свои ему не светят, чтобы мы его не увидели.
— И каждый раз в одно время.
— Каждый раз в одно время, — подтвердил Калужский. — Как часы.
Откуда он стреляет, мы уже примерно знали. По тому, куда ложились пули, по тому, откуда доносился звук, Калужский ещё в первые дни вычислил сектор: остов сгоревшей немецкой полуторки у ручья, метрах в трёхстах от нас, почти посередине нейтралки. Полуторку сожгли ещё в сентябре, во время первых боёв за Прыщ, и она так и стояла там, чёрная, на спущенных ободах. Лучшего места для лёжки не придумаешь: железо от пуль, обзор на весь наш участок, а подходы к нему с немецкой стороны по лощине не видны.
Значит, он шёл к полуторке по лощине. Утром в пять тридцать. Вечером в пять.
— Пулемётчик против снайпера — так не бывает, — засомневался Клюев, когда я изложил план. — Снайпер — он же один, лежит, не шевелится. По кому стрелять?
— По тому, кто ходит, — ответил я. — Лежит он днём. А ходит утром. И ходит по расписанию.
Днём я пристрелял рубеж.
Тропу, по которой немец шёл к полуторке, увидеть было невозможно, но её можно было вычислить. Калужский с Ильёй за три дня по всем приметам, по примятой траве, по тому, как лежала лощина, прочертили на карте вероятный путь: из-за немецкого бугра вниз, вдоль ручья, последние пятьдесят метров ползком к полуторке. Эти пятьдесят метров я и взял.
Пристреливал, как в прошлый раз. По одной пуле, аккуратно, под беспокоящий огонь, чтобы не выдать, что пристреливаю. Колышки-ограничители слева и справа. Доски под колёса. Прицел завязан. Второй ствол, клюевский, я поставил на саму полуторку: если немец успеет до неё доползти, пусть ему там будет неуютно.
Ночью легли. Я, Рахим, Клюев со своим расчётом. Зельцер лёг рядом со мной. Уши у Зельцера за этот месяц стали на участке таким же прибором, как труба Калужского.
В пять двадцать восемь над нейтралкой повисла немецкая ракета. Догорела. Погасла.
Больше ракет не было.
— Метроном остановился, — прошептал Илья сзади.
Я положил руки на ручки. Левую на кожух. Ладонь легла правильно, сама, раскрытая. Рахим посмотрел на неё и ничего не стал поправлять.
Пять тридцать две. Тихо.
Пять тридцать пять. Тихо.
Зельцер тронул меня за плечо.
— Идёт, — одними губами. — Один. Сапоги новые. Скрипят.
Я прислушался. Ничего. Потом, далеко, у ручья, очень тихо — не шаги даже, а намёк на шаги. Хруст мокрой травы под сапогом, раз в две секунды, осторожный. И действительно, еле слышно, скрип новой кожи.
Скрип шёл вдоль ручья. Приближался к пятидесяти метрам, которые я пристрелял.
Потом затих. Немец лёг и пополз.
Пять тридцать девять.
Дал.
Очередь пошла веером, от левого колышка к правому, по пятидесяти метрам перед полуторкой. Ствол не повело. Рахим вёл ленту ровно. И сразу за мной, по самой полуторке, ударил Клюев — коротко, раз, другой, по железу, так что остов загудел, как колокол.
В темноте у полуторки что-то дёрнулось, и всё стихло.
А через секунду немцы ответили пулеметами. С их стороны, из траншеи за бугром, ударили сразу три ствола, по вспышкам наших. Ударили грамотно, с разных точек, перекрывая друг друга.
Я уже собирался командовать звонок, когда Калужский рядом со мной вдруг перестал дышать.
— Товарищ сержант, — прошептал он. — Слушайте.
Я прислушался.
Немецкие пулемёты били короткими. Та-та. Пауза. Та-та. Пауза. Та-та. По две пули. С оттяжечкой между парами. Ровно, как отбивают такт.
Я знал этот такт.
Я слышал его впервые под Ушаковом, в августе прошлого года, из-за плетня у второго дома, когда цепь лежала в ручье и лейтенант Кожемяко ещё был жив. Потом в декабре, на арьергарде. Потом в феврале, у