"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Он бил так, как бил, наверное, ещё до меня, когда таскал Довнару диски и смотрел. Коротко. С подсечкой. Сначала по тем, кто впереди, по самым быстрым, потом поверху, по второй линии, чтобы первые остались одни. Отсекал. Пулемётная классика, которую в наставлениях рисуют стрелочками. Вятка рисовал её пулями.
Я вскрыл ящик и подавал ленту. Одной рукой.
Серые спины легли у рельсов. Потом поползли назад. Потом побежали.
Вятка дал ещё две, вдогонку, для порядка. Отпустил ручки. Посмотрел на кожух и положил на него ладонь, подержал.
— Ну.
Клюев смотрел на него с пола. Слышал он плохо, но, по-моему, понял всё.
* * *
Похоронку писал Илья Федин. Общим почерком, ровным, без помарок, как писал все. Под Понырями он их писал каждый вечер.
Клюев сидел в подвале Школы, на ящике из-под патронов, и держал дощечку на коленях. Обычная дощечка, от ящика, гладко оструганная Гринюком ещё под Зубцовым. Пыжов писал на ней мелко, плотно, в обе стороны. Когда место кончалось, стругал заново и начинал с начала. Про то, что было до, он говорил: «Я помню. А дощечка — для того, чего ещё не было».
Клюев смотрел на последнюю строчку. Губы у него шевелились. Потом перестали.
Вслух он не прочёл. Никто не попросил. Я сидел рядом и не заглядывал.
Он долго держал дощечку. Потом полез в нагрудный карман Пыжовой гимнастёрки, которая лежала рядом, свёрнутая, вытащил огрызок химического карандаша, послюнил и написал ниже. Крупно, медленно, с нажимом, как пишут люди, которые пишут редко.
Убрал дощечку за пазуху. Карандаш тоже.
* * *
Двенадцатого с утра на севере загремело.
Далеко, за горизонтом, глухо, непрерывно, как гроза, которая никак не может подойти. Я знал, что это. Севернее Орла пошли наши, Западный и Брянский, в спину тем, кто четвёртый день бился о Поныри. А южнее, под Прохоровкой, в эти же часы сходились танки, столько, сколько потом будут считать до конца века и так и не досчитают.
Калужский подполз ко мне с листом.
— Ночью машины. От них. На север. Много. Танки тоже. — Он ткнул в колонку. — Лист говорит — уходят.
— Не уходят. — Я слушал север. — Их забирают.
— Кто?
— Те, кто там гремит.
Калужский посмотрел на север, на меня. Записал. И провёл под записью черту по линейке.
Рахим заводил часы. Гринюк перевесил их сюда, в подвал, на гвоздь в балке, в первую же ночь. Семь оборотов. Циферблатом к стене.
Клюев сидел у пулемёта. Новый второй номер, белобрысый, с цыпками на руках, набивал ленту и всё время на него посматривал. Видно, хотел что-то спросить и не решался.
— Товарищ старшина. — Клюев не повернулся ко мне, смотрел в пролом. — Живём?
Я помолчал. Столько, сколько нужно было помолчать.
— Живём.
Он кивнул. Потом достал из-за пазухи дощечку, послюнил карандаш и дописал ещё одну строчку, под своей.
Я и её не прочёл.
Глава 24
— Лодки должны быть.
Шилов стоял на обрыве и смотрел на Днепр так, как смотрел когда-то на немецкий склад: без страха, с прикидкой.
Днепр был широкий, серый, с туманом по воде, и на том берегу, на высоком, сидели немцы. Под нами, на нашем, низком, лежал песок, ивняк и то, что осталось от деревни. Печи. Колодезный журавль без колодца. Пустая собачья будка. Лодок не было. Ни одной, ни целой, ни битой, ни даже щепки от лодки.
— Вась. Немцы всё забрали. Или пожгли. Ты на берег глянь.
— Глянул. — Шилов не отрывал глаз от воды. — Которые лежали, они забрали. А которые прятали — должны быть.
— Кто прятал?
— Тут рыбаки жили. Двести лет жили, по печам видать. Рыбак лодку немцу отдаст? Я бы не отдал.
Он ушёл по берегу вниз, к старице, где Днепр когда-то тёк, а теперь стояла тихая заросшая вода с камышом. Вернулся через час. Не один. За ним шёл мальчишка лет десяти, босой, в отцовском пиджаке до колен, и смотрел на Шилова снизу вверх с тем же выражением, с каким Шилов смотрит на склад.
— Он знает, — Шилов подтолкнул мальчишку вперёд. — Скажи.
Мальчишка сказал. Коротко, по-здешнему, половину слов я понял по смыслу. Когда немцы в сорок первом пришли, мужики лодки затопили. В старице. Камнями нагрузили, дно пробили чуть-чуть, чтоб потом заделать, и затопили. Два года лежат.
— Сколько?
Мальчишка посчитал на пальцах и показал обе руки. Потом подумал и показал ещё два пальца.
— Двенадцать, — Шилов перевёл на всякий случай. — Должно быть. Я ж говорил.
Лодки поднимали всем батальоном, по пояс в холодной воде, руками, верёвками, лошадьми. Камни из них выкидывали, дыры конопатили мхом и паклей, Гринюк обходил каждую и стучал по борту костяшкой, как доктор по рёбрам. Девять признал. Три отправил на доски.
Мальчишка сидел на берегу и считал, все ли вынули. Когда последнюю вытащили, он встал и ушёл не попрощавшись. Через полчаса вернулся с вёслами. С десятью.
— Тоже прятали, — Шилов принял вёсла, как принимают награду. — Отдельно. Чтоб немцу, если найдёт, и лодки не впрок.
* * *
Гринюк катил бочку по песку. Обычную, дубовую, из-под чего-то, с ржавыми обручами. За ним Вожатый катил вторую, Клюев третью. У сгоревшего склада на краю деревни их лежало штук тридцать, и немцы их почему-то не тронули. Может, решили, что бочки — это не трофей.
Я стоял и смотрел, как они катят.
Двадцать пятое июня сорок первого. Дорога на Новогрудок. Пыль, жара, мотоциклы. И Алексей Петрович Кожемяко, учитель географии из Слонима, в треснувших очках, толкает по дороге бочку, приделанную к колесу от телеги. На бочке пулемёт. Бочка-тачка. Первая в моей здешней жизни вещь, которую кто-то сделал руками, чтобы воевать.
Гринюк поставил бочки в ряд, по четыре, перехватил жердями, увязал проволокой. Сверху настелил доски от трёх негодных лодок. Получилось похоже на плот, на причал и на стол одновременно. Встал на него. Попрыгал. Плот осел, качнулся и выровнялся.
— Ну и чего теперь?
— Будет, — Гринюк слез. — «Максим» держит. Двоих держит. Ящик держит. Больше не грузить.
Плотов он сделал четыре. На каждый — пулемёт на станке, расчёт, ящик с лентами. Лодки под пехоту.
Рахим весь вечер ходил по берегу и смотрел на воду. Плавать он не