"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
— Решётки. Сверху. Над мотором. Горячие, бензином тянет. Туда бутылку — и всё.
— А он по тебе не стрелял?
— Вот! — Шилов сел на дно окопа. — Вот, Федь! Не стрелял! Я ж рядом лежал, в пяти шагах, а он ворочается, а по мне не может. Пушкой меня не достать, а пулемёта у него нет. Совсем нет. Ни спереди, ни сбоку. Из щели раз пистолетом хлопнули, и всё. — Он даже руками развёл от возмущения. — Такую дуру построили, а пулемёт поставить забыли.
В той жизни про это в Википедии был целый абзац. Как конструкторы не поставили курсовой пулемёт, как пехота лезла на него с бутылками, как потом пулемёт всё-таки вварили, уже в другой модификации. Шилову хватило одного вечера.
— Стоял криво, — Шилов вытер лицо рукавом и размазал сажу ещё шире. — Значит, можно было.
Калужский внёс в лист наблюдений, в колонку, которой раньше не было: «„Фердинанд“. Пулемёта не имеет. Решётки сверху». Подумал и приписал: «Проверено Шиловым».
Пыжов записал то же самое на дощечку, но короче.
* * *
— Водокачка — Самовар.
Шилов лежал в проломе стены и показывал пальцем, ведя по развалинам, как по карте.
— Школа — Школа. Станция — Касса. Там за путями — Депо. Вон тот дом с зелёной крышей — Аптека.
— Почему Аптека? — Пыжов уже писал.
— Потому что крыша зелёная.
Это были Поныри. Станция, посёлок вдоль железной дороги, сады, огороды, водонапорная башня. Четвёртый день здесь за каждый дом дрались, как в Зубцове, только Зубцов был маленький, а Поныри длинные, вдоль путей на несколько километров. Утром немцы взяли Школу. К обеду её взяли мы. Касса два раза переходила из рук в руки, и каждый раз Вожатый, лёжа на её крыльце, читал вывеску, исклёванную пулями. Сначала читал про себя. Потом вслух.
— Поныри.
— Конечная? — Пыжов посмотрел на него снизу.
— Нет. — Вожатый покачал головой, серьёзно, по-служебному. — Узловая. Пересадочная. Отсюда либо они на Курск, либо мы на Орёл.
Июль стоял страшный. Жара, пыль, гарь, и над всем этим запах разорванных и сожженных тел. Воды не было. Колодцы в посёлке были, но у одних колодцев стояли немцы, у других лежали наши. «Максимы» кипели, кожуха выпаривались за полчаса, и пулемётчики заливали в кожух всё, что было: из фляг, из луж, из воронок, из ведра, про которое не стоило спрашивать. «Все ссым в ведро» вспомнили под Понырями без меня.
Рахим нашёл воду в первый же день. Не колодец, просто поглядел на один огород, на другой, прошёл вдоль забора, лёг на землю у старой вишни и приложил ладонь.
— Буль-кает.
Копали вдвоём с Гринюком, полметра. Вода пошла жёлтая, мутная, тёплая, но пошла. Ночью к Рахимовой яме ходили со всего батальона, и он стоял над ней, как Степаныч над котлом, и считал, кому сколько.
Старшинская работа под Понырями была простой. Ночью таскать. Ленты, коробки, воду, хлеб, гранаты, бинты. Из тыла в Школу, из Школы в Самовар, из Самовара в Аптеку, по садам, по огородам, на брюхе, через дыры в заборах. Пилипчук был прав: старшина — это когда тебя будят ночью не из-за немцев. Под Понырями меня будили из-за немцев тоже, но патроны всё равно нёс я.
Утром девятого я принёс в Школу последний ящик. Клюев сидел у пулемёта в угловом классе, на подоконнике, с которого давно вынесло раму. Пыжов набивал ленту. На стене за ними висела карта СССР, вся в дырах, и учительская указка лежала на полу.
— Товарищ старшина. — Пыжов поднял голову от ленты. — Можно вопрос?
— Давай.
— Почему он «Фердинанд»?
— Кто?
— Ну этот. Сарай. У них же как? «Тигр» — зверь. «Пантера» — зверь. А этот — Фердинанд. — Пыжов наморщил лоб. — Это ж как если бы у нас танк назвали «Пахом».
Шилов, лежавший у стены, привстал на локте.
— Ты Пахома не трогай.
— Я не трогаю. Я говорю: имя. Человеческое. Тут два варианта. Либо у них зверей не хватило. Либо его в честь кого назвали. А если в честь кого, то, выходит, этот кто-то такой же — здоровый и без пулемёта.
Клюев хмыкнул в кожух. Шилов лёг обратно, удовлетворённый: Пахом не при делах.
Я знал, в честь кого. Фердинанд Порше, конструктор. Тот самый, который потом сделает машины, на которых в той жизни ездили люди с очень хорошей зарплатой. Сказать это Пыжову было нельзя. Да и не нужно. Его вариант был лучше.
— В честь кого-то, — согласился я. — Со своими недостатками.
Пыжов кивнул и записал на дощечке. Коротко, в одну строчку, химическим карандашом, послюнив его. Подумал. Дописал ещё что-то.
Я взял пустые коробки и пополз обратно.
* * *
Снаряд попал в угол Школы, когда я полз туда с полным ящиком, и до забора оставалось шагов сорок.
Над Школой встала рыжая кирпичная пыль, и угол, где был угловой класс, стал другим, ниже. Из пыли пулемёт не стрелял.
Последние сорок шагов я прополз быстрее, чем полз когда-либо в обеих жизнях. Ящик не бросил.
В классе было темно от пыли. Клюев сидел на полу, привалившись к стене, и тряс головой, из уха у него текло. Соломин бинтовал себе руку зубами и здоровой рукой, и бинт всё время разматывался. Пыжов лежал у окна, лицом вниз, поперёк недобитой ленты. Дощечка была под ним.
Я перевернул его. Потом положил обратно, как лежал. Красная нашивка, которой он так радовался, «как у вас», была на месте. Глаза были открыты.
С его вопроса про Фердинанда прошло меньше часа.
С той стороны путей уже бежали. Я видел их в пролом: каски, серые спины, человек тридцать, через рельсы, к Школе. Пулемёт молчал. Пулемёт стоял на сошках у окна целый, присыпанный кирпичом, лента в приёмнике.
Я лёг к нему. Правой рукой взялся за правую ручку. Левой — за левую. Левая не раскрылась.
Меня отодвинули. Не грубо, но так, что я отъехал по кирпичу на полметра.
Вятка лёг за пулемёт. Положил свою палку рядом, на пол, аккуратно, как кладут на стол очки. Сдул пыль с прицельной планки. Посмотрел на меня через плечо.
— Как не надо — я знаю. Сейчас покажу, как надо.