"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Он лежал на третьем этаже, среди мешков с мукой. Старше, чем я думал. Лет пятьдесят, седая щетина, руки большие, рабочие, с тёмными ногтями. Не в очках. Я почему-то боялся, что он будет в очках.
Пулемёт лежал рядом. Клюев присел над ним. На прикладе ножом были вырезаны зарубки. Парами. Две, промежуток, две, промежуток. Много пар.
Клюев начал считать вслух. Дошёл до девяти и замолчал. Дальше считать не стал.
Ремез поднялся по лестнице, держась за перила. Посмотрел на немца. На пулемёт. На Клюева. Достал книжечку и что-то написал, коротко, в одну строчку. Я стоял сбоку и прочёл вверх ногами: «Хорошая школа».
Чья — не написал. Я не стал спрашивать.
Гринюк поднялся последним. Он нёс под мышкой, завёрнутый в мешковину, тот самый битый MG, который возил с собой с прошлой зимы, со двумя парами зарубок на прикладе. Развернул. Положил рядом с немецким, ствол к стволу, приклад к прикладу. Поправил, чтобы ровно. Отошёл.
— Ну и чего теперь? — Клюев не поднимал головы.
Гринюк вытер руки о ватник.
— Доску убрали.
Клюев посидел ещё. Потом развязал сидор, достал ушанку с бороздой, отряхнул от муки и надел. Впервые с прошлой зимы. На голове у него она выглядела самой обычной шапкой. Солдатская ушанка, с дыркой.
* * *
Ракеты над новой немецкой линией висели по-новому. Не семь минут. Когда девять, когда двенадцать, а когда и вовсе не висели. Новые немцы, новый ритм. Калужский лежал рядом со мной и разлиновывал по линейке чистый лист.
Сверху написал «Лист наблюдений». Подумал и дописал: «Новый».
Рахим лежал по другую сторону. Положил ладонь на снег и держал, прислушиваясь.
— Буль-кает.
Под снегом, под настом, под всей этой зимой, которая началась ещё под Зубцовым, шла вода. Тонкая, тихая, весенняя. Ржев остался за спиной. Дарье я обещал тогда, в Лукине: фронт упрётся в Ржев и простоит до весны.
Весна пришла.
Глава 23
— Следующая — какая-то.
Вожатый стоял в проёме теплушки, держался за скобу и смотрел вперёд по ходу поезда. Впереди были паровозный дым, насыпь и поле, ровное, без единого столба до самого горизонта. Станции там не было. Вожатого это не смущало.
— Почему какая-то? — Пыжов поднял голову от дощечки.
— Потому что не объявили. Маршрут новый, схемы нет. Раз встали — значит, станция. Раз станция не объявлена — значит, какая-то.
Эшелон дёрнулся, лязгнул буферами по всему составу, от паровоза до хвоста, и встал посреди поля.
— Какая-то. Стоянка не объявлена, граждане, от вагонов не отходим.
Пахом не слушал. Пахом уже стоял на краю вагона, вытянув шею, и смотрел вниз, на насыпь, с видом пассажира, который тридцать лет ездит этим поездом и знает, что успеет. Потом спрыгнул. Тяжело, с хлопаньем крыльев и гоготом на всю степь, который означал примерно «я на минуту».
— Пахом! — Шилов полез следом. — Стоять!
Пахом ушёл в траву. Трава была по колено, свежая, с какими-то жёлтыми цветами, и Пахом шёл через неё, как помещик по своей земле, щипал, пробовал, выплёвывал.
Паровоз свистнул.
Гуся ловили вчетвером. Шилов заходил слева, Клюев справа, Соломин отрезал от поля, Рахим стоял у насыпи с растопыренными руками, как вратарь. Пахом подпустил каждого на шаг и каждому зашипел в лицо персонально. Эшелон тронулся. Вожатый бил в звонок из гильзы, который возил с собой с Зубцова, и кричал «Посторонись, граждане» неизвестно кому. В вагон Пахома внесли на ходу, на руках, как выносят из горящего дома самое ценное.
Калужский, не вставая с нар, открыл опись. Там, на последней странице, у него была графа, которой не предусматривал ни один устав.
— Погрузка — седьмая.
— А станций сколько было?
— Семь.
Пахом устроился в корзине, отряхнулся и посмотрел на нас так, будто это мы задерживаем поезд.
Я лёг на нары и стал смотреть в щель между досками. Там шло поле, потом лесополоса, потом опять поле. Куда нас везут, никто не объявлял. В той жизни навигатор в таких случаях говорил приятным голосом: «Маршрут перестроен». Наш маршрут перестроили где-то в штабе, и навигатором у нас был паровоз.
Я знал, куда. Не станцию, станции я тоже не знал. Знал место. В той жизни его на всех картах рисуют одинаково: выпуклость на линии фронта, будто кто-то надавил на неё пальцем изнутри. Курская дуга. Знал, что до июля там будет тихо. И знал, что пятого тишина закончится.
* * *
— Ещё одну?
Клюев воткнул лопату в бруствер и выпрямился. Гимнастёрка на его спине побелела от соли.
— Ещё одну.
— Товарищ старшина. У нас уже три. И ход. И карманы. И отсечная. И ещё ход, к отсечной.
— Четвёртую.
Клюев посмотрел на меня, на степь, на солнце, которое висело над степью, как прибитое. Взялся за лопату.
Копали все. Не только мы, вся степь. Траншеи тянулись на юг и на север, сколько хватало глаз, первая линия, вторая, третья, отсечные, ходы сообщения, а за ними ещё. Земля тут была чёрная, жирная, резалась лопатой, как масло, и это было единственное, что в ней было хорошего. Пахло полынью и свежей глиной.
В той жизни у нас в части был связист, который делал копию с копии. Документ сохранит, потом сохранит ещё раз в другую папку, потом на флешку, потом флешку в сейф. Над ним смеялись всей частью ровно до того дня, когда сгорел сервер. Я теперь был этим связистом. Каждая лишняя позиция была копией. Я не знал, какая понадобится. Знал только, что понадобятся все.
Ремез прошёл по ходу, посмотрел на четвёртую позицию, на меня, ничего не сказал и ничего не записал. Это у него значило: копайте.
За поворотом траншеи Вятка учил пополнение.
Пополнение пришло в июне, из здешних, курских, из деревень, которые освободили зимой. Половина мальчишки, сорок первого года не помнили, отцы у них воевали где-то, а сами они два года прожили под немцем. Вторая половина были дядьки за сорок, хозяйственные, медленные, каждый привёл бы в порядок колхоз, а пулемёт видел впервые.
Вятка лёг за «максим», поднял голову над щитком так, что её было видно из Орла, и дал очередь в небо. Длинную, бесконечную, на полленты. Потом встал, отряхнул колени и посмотрел на пополнение.
— Ну.
Пополнение молчало.
— Это он чего? — шепнул Пыжову самый молодой, белобрысый, с цыпками на руках.
— Это он показывает, как не