"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
* * *
— Опять вы.
Капитан из тыла танкового корпуса сидел в немецком сарае на ящике и пил чай из того же немецкого термоса. На двери сарая висела та же бумажка: «Трофейное имущество. Учтено». Вокруг лежало сено. Много сена, тюками, под крышу.
— Мы, товарищ капитан.
— Я ж ясно сказал — не хочу с вами дел иметь, вы хитрожопые.
— Так точно. Мы и не к вам. Мы к сену.
Калужский уже доставал из планшета лист. Под Сычёвкой дороги развезло так, что фураж до дивизии не доходил вторую неделю. Машка ела солому с крыш и смотрела на меня так, что хотелось извиниться.
— Расписка номер три. — Калужский положил на ящик рядом с термосом немецкую бумагу с печатью. — Сено луговое. Восемь возов. Выдана жителю деревни Рожново. Мы вас про это сено ещё в декабре предупреждали.
Капитан посмотрел на расписку. На Калужского. На меня.
— Вы что, за мной ходите?
— Это вы за нами, товарищ капитан. Мы вперёд, и вы вперёд. Мы к складу, и вы к складу. Только вы раньше.
В той жизни так было с техподдержкой. Звонишь во второй раз с той же бедой, а тебя уже узнают по голосу и сразу переводят на старшего, лишь бы отстал побыстрее.
— Четыре воза.
— Восемь. Иначе у нас ещё восемь расписок, и мы за вами до самого Берлина пойдём.
Капитан побледнел. Похоже, он представил себе эту дорогу до Берлина, на каждом складе нас двоих и Калужского с планшетом.
— Восемь. — Подписал, не глядя. — Довнар. Вы что, серьёзно до Берлина?
— Серьёзно, товарищ капитан. Срок возврата — Берлин.
На улице Калужский положил лист на седло Машки и вычеркнул третью строку. С нажимом, с удовольствием, до дырки в бумаге.
— Осталось восемь.
* * *
Та-та.
Пауза.
Та-та.
Я лежал в мокром снегу у плотины и слушал. Снег за неделю осел, набух водой и стал как каша в столовой: не холодный, не тёплый, просто мокрый насквозь. Дорога за нами превратилась в реку, а река перед нами пока держалась подо льдом, серым, ноздреватым, хрупким. Мост немцы взорвали. Перейти можно было только по плотине у мельницы, а мельница стояла на том берегу, на взгорке, бревенчатая, в три этажа, и из неё били.
Батальон лежал перед плотиной второй час.
— Довнар. — Ремез подполз ко мне по снегу, мокрый по грудь. — Что там? Сколько?
— Один, товарищ капитан.
— Один держит батальон?
— Это не просто один. — Я послушал ещё. Та-та… та-та. С оттяжкой, с ленцой, как будто человек за ручками давно знал, чем всё кончится, и не торопился. — Это учитель. Учеников он вперёд отправил. А сам остался. Пока за его спиной дорогу минируют.
Он играл. Как пианист, который сто раз играл одну пьесу и теперь может позволить себе вольности. Две пары из нижнего окна. Тишина. Две пары из-за мешков у водяного колеса. Тишина, долгая. Потом опять из нижнего окна, хотя по всем правилам ему пора было уходить. Он не уходил. Он нас читал. Каждый раз, когда кто-то из пехоты пытался подняться, он оказывался именно там, откуда этого не ждали.
Сколько у него было на прикладе, я не знал. Знал, что под Ушаковом, в августе сорок первого, он бил так же, и что Алексей Петрович Кожемяко остался там, у Ушакова. Я тронул в кармане компас. Стрелка, наверное, дёрнулась на север. Ей было всё равно.
— Товарищ старшина.
Клюев лежал рядом. Я не слышал, как он подполз.
— Дайте мне.
Я посмотрел на него. Тамбовский, лущил семечки на спор с сестрой. Когда-то не знал, с какой стороны у пулемёта кожух. Ушанка с бороздой лежала у него в сидоре. Эту борозду оставил он, учитель. Прошлой зимой, на два пальца от головы.
— Он думает, Клюев. Его не посчитаешь.
— А я ему себя дам посчитать.
— Это как?
Клюев объяснил. Коротко, сбиваясь, шёпотом, но я понял с первых слов. Сыграть с ним учеником. Бить по двое, его же тактом, и после каждых двух пар уходить влево, на одни и те же двадцать метров, как по нотам, как его собственные ученики на Вазузе. Три раза. Дать ему прочесть. Учитель прочтёт, он умный. И на четвёртый раз ударит туда, куда Клюев должен прийти.
А Клюев не придёт. На четвёртый раз станок в паузе снимут с саней на снег, и влево на верёвке уедут пустые сани. А пулемёт останется на месте.
Это было то самое, что сделал бы я. Умного проще всего поймать на том, что он умный. Дурак на финт не поведётся, он его просто не заметит. А умный заметит, обрадуется и пойдёт за ним.
— Верёвку кто потянет?
— Вожатый вызвался.
— Ну, — откуда-то сзади, из-за бугра, донеслось сопение Вятки.
Это было «давай» на его языке.
Ремез посмотрел на Клюева. Посмотрел на меня. Книжечку не достал.
— Начинай.
Клюев дал по мельнице две пары. Та-та. Та-та. Чужим тактом, учительским, с оттяжкой, почти без фальши. Пыжов подхватил ленту, и сани поползли влево, двадцать метров, за кучу хвороста. Мельница ответила по старому месту, в пустой снег.
Две пары. Влево, за перевёрнутую телегу. Мельница ответила между старым местом и новым.
Две пары. Влево, к плетню. Мельница ответила точно в плетень, на полсекунды позже, чем там встали сани. Пули подняли снег в шаге от Пыжова.
Учитель прочёл. Он теперь знал, как ходит этот русский. Ученик. Школа. По нотам.
Клюев дал две пары. Последние. В паузе они с Пыжовым сдёрнули станок с саней на снег, за плетень.
Пулемёт не двинулся с места, а Вожатый потянул сани влево, к сараю. Полозья шуршали по мокрому снегу громко, на всю округу, и на передке у саней мотался звонок из гильзы. Вожатый его не привязал. Звонок дзинькал.
Мельница ударила по сараю. Точно, кучно, на упреждение, туда, где через секунду должен был лечь пулемёт.
Вспышка была в верхнем окне. Третий этаж, под самой крышей. Туда он перебрался, пока мы считали.
Клюев ударил. Не по двое. Лентой. Длинно, ровно, без передышки, одной строчкой, которая не обрывается. Так, как бил Недбайло.
Мельница замолчала.
Пехота поднялась не сразу. Сначала один, потом трое, потом все, и побежали по плотине, по мокрому льду, к тому берегу.
* *