"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
— Говорит: «Ну конечно. Конечно, это вы. Кто же ещё».
Шли по проводу полчаса. Провод привёл к перекрёстку, к землянке под тремя берёзами. У входа, прямо на солнце, на катушке с кабелем сидел немец. Аппарат на коленях, трубка в руке. Винтовка стояла у стены землянки, далеко, в пяти шагах. Поставлена она была так, чтобы всем было видно, как далеко.
Год с лишним мы общались голосом. Как в той жизни с кем-нибудь из чата: ник есть, лица нет, а потом встречаешься вживую у метро и понимаешь, что аватарка не совпала. Я представлял его здоровым, усатым, с пузом и голосом из бочки. Голос из бочки жил в маленьком щуплом человеке лет сорока пяти, в очках с проволочной дужкой и с красным носом. Шея у него была голая — шарф Вагнер ему так и не вернул.
Он встал. Медленно поднял руки, но трубку из правой не выпустил. Посмотрел на нас по очереди и что-то произнёс, обстоятельно и ворчливо.
— Обер-ефрейтор Фриц Лемке. — Зельцер переводил с запинкой, будто сам не верил. — Связь. Он в плен не просился. Он сидел и ждал свою роту. Он не согласен.
— Не согласен, видать. — Клюев вздохнул.
— Фриц! — Шилов хлопнул себя по коленям. — Фриц! Мы ж гуся чуть Фрицем не назвали!
Лемке посмотрел на Шилова, на нас, на свою катушку. Добавил что-то и показал на катушку подбородком.
— Просит взять с собой. Казённая.
Калужский шагнул вперёд и посмотрел на катушку, как смотрят на родственника, которого не видели с детства. Раскрыл опись.
— Пленный — один. — Карандаш поскрипел. — Катушка — числится.
* * *
Абонент вылетела из-за поворота, со стороны кухни, разумеется. Капсула на ошейнике, бирка «в лице сумки» звякает. Увидела немца, встала как вкопанная. Шерсть на загривке поднялась.
Потом опустилась.
Абонент подошла, ткнулась носом Лемке в колени. Обнюхала руки. И вдруг заскулила, тонко, по-щенячьи, и закрутилась вокруг него, колотя хвостом по его сапогам.
— Хексе, — выдохнул Лемке. — Хексе…
— Ведьма. — Зельцер слушал, не сводя глаз с собаки. — Её так звали. Она у них в полку была, при связи. Пропала прошлой весной с донесением. Вагнер её списал в потери. И стоимость удержал. С кого-то.
— С кого?
Зельцер спросил. Лемке ответил коротко.
— С него.
Лемке присел на корточки, взял собаку за морду обеими руками и что-то спросил у Зельцера.
— Спрашивает, как мы её зовём.
— Абонент.
Зельцер перевёл. Лемке поднял брови, переспросил: «Abonnent?» Зельцер кивнул на него самого и длинно объяснил. Лемке выслушал. Посмотрел на собаку. На Зельцера. На меня.
И выдал то, что говорил всегда, год подряд, по проводу и в рупор.
— Не согласен, видать. — Клюев успел раньше перевода.
Калужский поставил в описи вторую строчку под первой. Прочёл вслух:
— Абонент — две штуки. Один подвижной. Один пленный.
* * *
На привале, в деревне, где уцелело полдеревни, Гринюк первым делом вбил гвоздь у входа в избу. Повесил часы Коробова. Под часами Шилов наколол вырезки: дивизионку, армейскую, фронтовую, американскую с Семёном. И сбоку, отдельно, вне счёта, немецкую, с гусём на цепи.
Лемке увидел её с порога и остановился.
Ткнул пальцем в газету. Потом себе в грудь. Потом замотал головой и заговорил быстро, взахлёб, как человек, которого давно в чём-то обвиняют, а оправдаться не давали.
— Говорит, это не он писал. — Зельцер переводил внахлёст, не дожидаясь пауз. — Это рота пропаганды. А он только читал в рупор, что дали. Ему велели. У него голос громкий.
— Простуженный. — Калужский не удержался.
— Он говорит, это одно и то же.
Лемке ещё что-то спросил, тише. С опаской, как спрашивают о том, во что неловко верить.
— Спрашивает про гуся. У них в роте всю осень спорили. Половина говорила, что гусь есть. Половина — что это русская пропаганда, как всё остальное. Унтер-офицер Кребс на это поставил сигареты.
Шилов распахнул дверь в сени.
Пахом вышел на порог. Посмотрел на немца одним глазом. Вытянул шею и зашипел, длинно, с присвистом, с переливом, как шипел на всех, кого не уважал.
Лемке смотрел на него секунды три. Потом плечи у него опустились, и он выдохнул с огромным облегчением:
— Also doch…
— Также существует. — Зельцер даже не моргнул.
Я покосился на него. «Also» по-немецки значит «значит», а не «также». Неважно.
— Существует! — Шилов присел к Пахому. — Слыхал? Тебя признали. Кребс сигареты проиграл.
Степаныч появился в дверях с банкой, обвязанной бечёвкой. Той самой, с полки под котлом.
— Это ему.
Зельцер перевёл. Лемке взял банку обеими руками. Посмотрел на розовую свинью на наклейке. Поднял глаза на Степаныча и что-то спросил.
— Говорит, это ж американская.
— От матери. — Степаныч кивнул на банку. — Мать посылала, мать старалась. Посылку, значит, украли. Вот, с задержкой. Через Америку.
Зельцер переводил долго. Лемке слушал, держал банку и не открывал. Очки у него вдруг запотели, хотя в избе было не так уж тепло. Он снял их, протёр о рукав и надел снова.
Потом попросил нож.
Калужский дождался, пока банка опустеет, и вычеркнул в описи строку: «Банка — 1. Целевая». Сверху надписал мелко: «Выдана адресату».
Конвойный пришёл под вечер, пожилой, с винтовкой за спиной и с видом человека, который сегодня уже сдал троих и хотел бы уже сесть и поужинать. Лемке взвалил катушку на плечо, как тот кавалерист седло. Пошёл к двери. На пороге обернулся и обвёл нас глазами: Шилова, Клюева, Зельцера, Пахома, собаку, которая сидела у моей ноги и смотрела ему вслед, не двигаясь.
Одно русское слово он всё-таки знал. Полгода оно гремело над нейтралкой по вечерам, после каждой передачи.
— Конечная?
Вожатый поднялся с лавки. Одёрнул гимнастёрку. Посмотрел на немца серьёзно, по-служебному, как на пассажира, который не знает, где выходить.
— Конечная. Пересадка в плен — с противоположной стороны платформы.
Лемке ничего не понял, но кивнул. Видно, интонация у Вожатого была такая, что понимать не требовалось.
Я смотрел, как он уходит по улице, с катушкой на плече, рядом с конвойным. Маленький, сутулый, без шарфа. Прошлой осенью я думал, что убил его в той лощине, в рукопашной у борозды. Тот, в лощине, был Пауль Хеннинг, тысяча девятьсот седьмого года, из Касселя. Не Абонент. Просто человек, который оказался рядом.
Я