Чтец Горизонтов - Велесогор Волх
Он не совершал грозных обрядов. Он сидел на замшелом валуне и наблюдал. Наблюдал, как пушистый, полосатый шмель-труженик с громким, деловитым жужжанием опустился на ветку сосны. Шмель неуклюже копошился, ища поздние капли пади или последнюю пыльцу. Добромир улыбался. Его улыбка была лучистой, искренней, как у ребёнка, видящего чудо. Казалось, вся Вселенная для него заключалась в этом мгновении, в этой крошечной жизни, борющейся за свой кусочек солнца перед долгой зимой.
«Живи, чадо моё бузоокое,» – прошептал он, и голос его был необыкновенно добрым, тихим, как шелест листвы, но удивительно чётким, будто звучал не только в воздухе, но и в самой душе слушателя. «Живи, радуйся теплу. Зима близко, но весна – вечна.»
Именно в этот миг, когда его душа была сплетена с миром шмеля и сосны, в рощу ворвался гонец. Это был не простой слуга, а знатный дружинник, запыхавшийся, в поту и пыли, с лицом, искажённым от спешки и страха перед важностью поручения. Увидев волхва, он сразу заговорил.
– Великий Добромир! – выдохнул он, задыхаясь. – Князь Владимир Световид… стольный… зовёт тебя! Срочно! Дело… жизни и смерти Киева! В тереме… чужеземцы… чёрное колдовство… яд… князя чуть не отравили! Ладожские гости обвиняют… волхв юный с камнем говорит… все кричат… князь не знает, кому верить! Просит… глянуть оком Вещим! Рассудить! Ради богов, поспеши!
Гонец умолк, дрожа. Воздух рощи, секунду назад наполненный покоем и жужжанием шмеля, сгустился от его тревоги.
Добромир не вскочил. Не засуетился. Он медленно перевёл взгляд с ветки, где шмель, наконец нашедший каплю сладкого сока, деловито чистил усики, на княжьего гонца. В его ясных глазах не было ни страха, ни раздражения. Было… глубокое понимание, как у реки, принимающей в себя новый ручей, пусть и мутный.
Он тихо вздохнул. Звук был похож на ветерок в кронах.
– Добре, чадо, – сказал он всё тем же необыкновенно добрым, успокаивающим голосом. – Ведаю. Он медленно поднялся с валуна, опираясь на свой яблоневый посох. Движения были плавными, неторопливыми, но в них не было и тени немощи. Да, едем.
Он не спрашивал подробностей. Не суетился. Он лишь кивнул в сторону тропинки, ведущей к коновязи, где мирно пасся его низкорослый, мохнатый конёк, больше похожий на добрую деревенскую лошадку, чем на боевого скакуна. Его спокойствие было таким же незыблемым, как древние камни капища. Гонец, ошеломлённый, вскочил и бросился помогать, но Добромир уже сам неторопливо вёл коня под уздцы.
В гриднице
В княжьей гриднице напряжение достигло точки кипения. Воздух был густым от невысказанных обвинений, страха, злобы и остатков яда на полу. Артём и Мерира стояли как изваяния, их воли сталкивались в немом поединке. Князь Владимир ходил взад-вперёд, усы нервно подрагивали. Зореслава молилась, сжимая перстень Лады. Яромир метал молнии глазами на египтян. Бояре разделились на группы, перешёптываясь, бросая гневные или испуганные взгляды. Гостомысл сидел, съёжившись, словно пытаясь исчезнуть. Садко, Макс и Громобой стояли стеной за Артёмом, готовые ко всему. Рамосс, хоть и старался казаться презрительно спокойным, нервно постукивал пальцами по рукояти кинжала. Мерира же излучал ледяную уверенность, но… в глубине его тёмных глаз, лишь для самого себя, зашевелился червячок страха. Он чувствовал… приближение чего-то. Чего-то древнего, не подвластного его магии слов и ядов.
И вот за тяжёлыми дубовыми дверьми послышались шаги. Тяжёлые, мерные, гулкие – это шёл Святогор Бурелом, несокрушимая скала. И… другие шаги. Лёгкие, едва слышные, словно шелест опавших листьев по камню. Но в этих лёгких шагах была такая сила, что даже гулкие шаги воеводы казались лишь эхом.
Тук. Тук. Тук.
Тихий, ясный звук. Стук посоха о каменный пол притвора. Негромкий, но он прозвучал, как удар колокола в тишине. Тук. Ещё ближе. Тук.
Мерира вздрогнул. Непроизвольно. Его рука сжалась. Этот стук… он бил прямо по нервам, напоминая о чём-то бесконечно древнем и не подконтрольном его «новым богам». Страх, тот самый червячок, на мгновение стал крупнее.
Двери распахнулись. Святогор Бурелом вошёл первым, отступив в сторону и склонив свою седую голову в глубоком, немом почтении.
И вошёл Добромир Справедливый.
Он вошёл не как грозный судия, а как луч утренней зари, пробивающийся в тёмную пещеру. Весь его облик, его тихое сияние мудрости и доброты, казалось, разом вытеснили тягостную атмосферу лжи и страха. Свет из окон, падая на его седые волосы и простую одежду, делал его почти сияющим.
И это был момент истины. Все, кто был в зале, кроме египтян, склонили головы. Не по приказу. Не из страха. А из глубокого, исконного почтения к Силе, к Мудрости, к самой Сути Родной Земли. Князь Владимир, бояре, дружинники у дверей, слуги – все. Даже юный Яромир и яростный Садко опустили головы. Зореслава сложила руки на груди в жесте благодарности и надежды. Только Мерира и Рамосс стояли прямо, но их позы были неестественно напряжены, а в глазах Мериры горел теперь открытый вызов, смешанный с тем самым страхом.
Князь Владимир, забыв о возрасте и ранге, сделал несколько шагов навстречу:
– Добромир Справедливый! Здравия тебе и силе твоей! Слава Роду, что пришёл! – его голос дрожал от нахлынувших эмоций. – Беда, Волхв! Тьма в стенах! Чужеземцы… – он начал торопливо, сбивчиво объяснять, указывая на Мериру, на пятно от вина, на Артёма, на Садко. – …яд… Ладожские обвиняют… египтянин отрицает… волхв юный говорит страшные вещи древними словами… все кричат, не знаю, кому верить! Колдовство ли? Измена ли? Спаси Киев, Отче! Рассуди!
Едва князь замолчал, взрыв! Гостомысл завопил что-то о золоте и клевете. Бояре начали перебивать друг друга, выкрикивая свои версии. Яромир тыкал пальцем в Мериру. Садко громоподобно требовал справедливости для Ладоги. Рамосс что-то зашипел по-египетски.
Мерира, собрав волю, начал свою сладкую, ядовитую речь снова: «Княже, не верь наветам…»
Артём, чувствуя поддержку Осколка и присутствие Добромира, готов был заговорить вновь. Гридница превратилась в Вавилонскую башню криков, обвинений, страха и