Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

А Добромир Справедливый стоял посреди этого хаоса. Он не моргнул. Его ясные, добрые глаза спокойно скользили по лицам: по искажённому злобой лицу Гостомысла, по наполненному фанатизмом лицу Мериры, по бледному, но решительному лицу Артёма, по страдающему лицу князя. Он слушал. Но не так, как слушают слова. Он слушал души. Он слышал не крики, а страх, алчность, фанатизм, боль, праведный гнев, сомнение.

И тогда он медленно поднял руку. Не высоко. Не грозно. Просто поднял свою ладонь с жилистыми, но удивительно крепкими пальцами вверх, на уровень груди.

Жест был прост. Но в нём была такая бездна спокойной, неоспоримой силы и вселенского авторитета, что…

Тишина.

Полная, абсолютная, оглушительная тишина обрушилась на гридницу. Словно гигантская ладонь накрыла весь шум. Рот Гостомысла остался открытым в немом крике. Мерира замер на полуслове, его глаза расширились от изумления и… страха. Яромир застыл с поднятым кулаком. Садко сжал губы, ощутив немыслимое давление воли. Даже тяжёлое дыхание Рамосса стихло. Все взгляды, как прикованные, устремились на ладонь древнего волхва.

Добромир не сказал ни слова. Он просто стоял, держа руку поднятой, его ясные глаза, полные бездонной мудрости и… печали? понимания? спокойно оглядывали замолкшее собрание. Тишина звенящая, полная ожидания и трепета, повисла в воздухе. В этой тишине шипение яда на полу звучало громче грома. И в этой тишине каждый понял: сейчас заговорит сама Истина. Или… начнётся нечто невообразимое.

Образы Вещего (Княжий Терем, Киев)

Тишина, последовавшая за простым жестом Добромира, была не просто отсутствием звука. Это была плотная, осязаемая материя, наполненная биением сердец, свистом затаённого дыхания и жаром невысказанных мыслей. Воздух казался застывшим мёдом, тяжким и сладким от напряжения.

Добромир Справедливый стоял неподвижно. Его ясные, тёплые глаза, казалось, видели не стены гридницы, а саму ткань бытия, сотканную здесь и сейчас из страстей и лжи. Он начал медленно оглядывать зал. Его взгляд скользил, как луч лампады по древним фрескам, не спеша, но проникающе глубоко.

На бояр: Его взгляд задержался на Ратиборе Кмете – видел алчность, как жирный слой под кожей; на Любомире Златоборе – трусость, дрожащую под позолотой слов; на Мстиславе Пчелице – пустоту, жужжащую сплетнями. Он не осуждал, лишь знал.

На Гостомысла: Тот съёжился под этим взглядом, словно таракан под светом. Добромир видел душу, запачканную золотой грязью, опутанную липкой паутиной страха и лжи. Жалкую щепку в бурном море чужой воли.

На Зореславу Берегиню: Здесь его глаза смягчились. Он видел чистый родник веры, непоколебимую силу Лады в сердце, тревогу матери за Род. И благословил её внутренним образом.

На Яромира Огнебора: видел яростный огонь юности, готовый спалить всё, но пока не знающий, где враг. Чистую сталь души, закаляющуюся в этой смуте.

На Святогора Бурелома: видел скалу верности, несокрушимый щит князя и земли. Молчаливую мощь, ждущую приказа.

На Князя Владимира: Взгляд Добромира стал глубоким, как колодец мудрости. Он видел бремя власти, раздираемое сомнением сердце, искреннее стремление к благу, затуманенное сладкими обещаниями.

На Рамосса: Взгляд скользнул по наёмнику, как по грязному следу. Видел тупую жестокость, жадность, душу, выжженную в песках чужих войн. Пустоту, прикрытую железом.

Потом Добромир двинулся. Неспешно, словно шёл по лесной тропинке. Он направился к дружине Садко.

Перед Садко он остановился. Взглянул в синие, как морская глубь, глаза. Увидел якорь чести, непоколебимость скалы, глубокую преданность Роду и правде. И благодарность за спасение князя. Лёгкий кивок Добромира был высшей похвалой.

Перед Максом: Взгляд волхва озарился теплом. Он увидел силу молодости других времён, простоту и чистоту сердца, яростную преданность друзьям. Доброту великана. Улыбка Добромира была как солнце для молодого дуба.

Перед Артёмом: Здесь Добромир задержался дольше. Его ясные глаза встретились с пламенем Осколка Велеса в очах юноши. Он увидел путь, усыпанный звёздами и терньями, груз ведения, тяжкий для молодых плеч, искру истинного волховского дара, разгорающуюся в буре. Увидел связь с Ведагором, как серебряную нить. И боль от видения Тьмы. Добромир кивнул, и в этом кивке было признание, понимание и ободрение. «Ты не один, чадо Вещее.»

Затем он обвёл взглядом князя, его супругу, бояр – его взгляд был уже знаком. Он видел их суть, и это знание висело в воздухе.

Наконец, взгляд Добромира упал на Мериру и Рамосса. Он не подошёл близко. Он просто посмотрел. Но в этом взгляде не было ни гнева, ни страха. Было бездонное знание. Знание их чёрных сердец, их лживых слов, их гнилой магии. Знание той далёкой чёрной пирамиды, откуда выползла эта Тень. Взгляд был ясным, как истина, и холодным, как вечность. Мерира, встретив этот взгляд, почувствовал, как по его позвоночнику пробежал ледяной червь первобытного страха. Не страха смерти, а страха перед чем-то неизмеримо древним и чистым, что его грязная сила не могла коснуться. Рамосс невольно отступил на шаг.

Добромир отвернулся. Он подошёл к бочке с египетским вином. Склонился над ней. Принюхался. Его тонкие ноздри дрогнули. В его глазах мелькнуло не отвращение, а глубокая печаль, как при виде красивого, но ядовитого цветка. Он взял маленькую глиняную чарку, ту самую, из которой не пил никто. Зачерпнул тёмно-рубиновой жидкости.

Все затаили дыхание. Князь хотел предостеречь, но не посмел нарушить тишину. Артём сжал Осколок. Мерира напрягся, надеясь – «Пусть выпьет! Пусть опозорится!»

Добромир поднёс чарку к губам. Сделал крошечный, едва заметный глоток. Не больше капли. Он не стал его выплёвывать. Он закрыл глаза.

Внутри Добромира:

Сначала – вспышка. Ложный жар. Золотистый свет. Картина: Шумный пир в гриднице. Все смеются, пьют вино из кубков. Князь сияет. Бояре богатеют. Золото рекой. «Счастье! Изобилие!» – шепчет сладкий голос (голос Мериры).

Но картина искажается. Краски становятся кислыми, ядовито-яркими. Золото тяжелеет, превращается в цепи. Смех дерётся, становится визгливым, злым.

Ведение обрушивается лавиной:

Пьяное Веселье превращается в Кровавую Свару: Мужики в кабачке, ещё минуту назад братавшиеся, вдруг звереют. Бутыль летит – в голову соседа! Топоры сверкают. Кровь хлещет по грязному полу, смешиваясь с пролитым вином. Крики агонии вместо песен. «За золото! За место у бочки!»

Домашний Очаг сгорает, и теперь это Ад: Изба. Женщина плачет, прижимая испуганных детей. Пьяный муж бьёт её кулаком в лицо. «Молчи, тварь! Где деньги? На вино!» Ребёнок кричит – получает подзатыльник. Огонь в печи чадит, как душа этого дома. Образ Лады на стене плачет кровавыми слезами.

Брат на Брата: Поле. Два мужика, похожих лицом. Один – в поношенной славянской рубахе. Другой – в чужеземном кафтане, с золотой цепью. «Ты предал веру! Продался чужим богам за золото