Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

Четверо бояр с гиканьем и руганью рванули Рамосса к княжьему дубовому столу, ещё заваленному яствами. Кубки, миски, остатки стерляди с грохотом полетели на пол. Рамосса, сильного, но не исполина, швырнули на спину на твёрдый дуб. Двое держали его за руки, двое схватили за лодыжки и раскинули ноги. Он лежал, как жертва на алтаре, дико вырываясь, хрипя от ужаса.

– СОБАКА! – прогремел голос, который заставил вздрогнуть даже князя. Из толпы бояр выступил берсерк Свенельд. Не воевода, не советник. Викинг-побратим князя с юности. Огромный, рыжий, как осенний лес, весь в шрамах, с безумными голубыми глазами, вечно в дикой ярости от мёда и боя. Государственные дела его не касались. Его удел – ярость, кровь и пир после. Он был пьян от вина и зол до безумия от увиденного предательства.

– Молчит гад?! Да я ему язык вырву через задницу!

Князь кивнул, его глаза горели тем же холодным огнём.

– Делай, побратим.

Свенельд вытащил из-за пояса не нож, а массивный боевой бродакс. Лезвие блеснуло в свете лучин. Он подошёл к столу, грубо оттолкнув одного из держащих. Его взгляд был безумен.

– Говори, сучья плоть! – зарычал он, занося топор над правой рукой Рамосса, прижатой к столу. – Или рука долой! А потом – голова с плеч! Выбор твой, тварь!

Рамосс завизжал. Не крик воина, а визг загнанного зверя. Страх смерти, мучительной и немедленной, сломал его. Он был наёмником. Золото жрецов не стоило этой агонии. Фанатизм Мериры был ему чужд.

– ПОЩАДИТЕ! Я ВСЁ РАССКАЖУ! – выдохнул он, захлёбываясь слезами и слюной. – ЭТО ЯД! Я-ЯД!

– Какой?! – ревел Свенельд, не опуская топора.

– У-убивает… не сразу! – Рамосс задыхался, глядя на занесённое лезвие. – Через… через СТО ДНЕЙ! После приёма! Тихий… невидимый! Человек слабеет… чахнет… и умирает, как от старости! Никто не докажет!

– Для кого яд?! – Ревел Свенельд, поднимая секиру выше.

Рамосс, видя безвыходность ситуации и огромный топор в руках дикого варвара, сдался, пытаясь спасти свою жизнь.

– Для князя! – истошно прохрипел он.

Гнев, сдержанный словами Добромира, обрушился на Мериру лавиной. Ярость князя, бояр, дружинников стала осязаемой, как удар кулаком. Владимир Световид шагнул к жрецу. Его лицо было багровым, глаза – кровавыми щелями.

– ТВАААРЬ! – заревел он. – ОТРАВИТЕЛЬ! УБИЙЦА ЗЕМЛИ МОЕЙ!

Мерира не дрогнул. Он выпрямился во весь рост, его руки были скручены за спиной. Он посмотрел на князя. Не с вызовом. С ледяным, почти торжественным спокойствием. Он принял свою судьбу. Смерть за Амона. Смерть воина Тьмы. Он молчал.

– КНЯЖИЙ СУД СВЕРШИЛСЯ! – прогремел Владимир. Он вырвал из-за пояса тяжёлый парадный секирообразный топор. Не орудие казни, но символ власти, ставший им сейчас. – ЗА ИЗМЕНУ! ЗА ЯД! ЗА ТЬМУ!

Он занёс топор. Движение было мощным, сокрушительным, вобравшим в себя всю ярость, боль и ужас пророчества Добромира. Свист стали разрезал воздух.

ЧВЫК!

Голова Мериры слетела с плеч с ужасающей лёгкостью. Тело жреца рухнуло на каменный пол. Отрубленная голова, с ещё живыми, остекленевшими от внезапности глазами, взлетела в воздух. Она описала дугу, пролетела мимо корчащегося на столе Рамосса, прокатилась по столу, ударилась о край бочки с египетским вином и… с глухим плеском упала в тёмно-рубиновую жидкость. На мгновение она показалась на поверхности, глаза Мериры увидели последние кадры жизни и потускнели, потом голова медленно погрузилась на дно.

– И ЭТОМУ ПСУ – ТО ЖЕ! – заорал Яромир Огнебор. Его юношеское лицо исказила чистая, необузданная ярость. Гнев заливал сознание и взор юного княжича кроваво-красным. В памяти всплыли картины из детства. Воспоминания лучших дней, проведённых с отцом. Он вспомнил, как отец учил его стрелять из лука и махать топором, как рассказывал об их древнем роде Рароговичей, как говорил, что придёт и его время править народом Киева честно и справедливо, на радость людям. И вот прямо у них дома, на его глазах, его отца только что пытались УБИТЬ! Те чувства, что он испытывал в данную минуту, это был не гнев, это был морок демонов самых нижних миров Нави! Никогда в своей жизни Яромир не встречался с таким лицемерием и коварством!

Он выхватил свой боевой топор и, не дожидаясь ничьей команды, ринулся к столу.

– НЕТ! Я ГОВОРИЛ! Я! – успел крикнуть Рамосс.

Яромир вонзил топор ему прямо в грудь, чуть левее сердца. С тупым хрустом лезвие разрубило плоть, рёбра, лёгкое. Рамосс вздрогнул всем телом, его глаза вылезли из орбит. Он издал предсмертный, клокочущий хрип – звук лопающихся пузырей воздуха и крови в разорванных лёгких. Дёрнулся раз, другой… и обмяк. Свет в его глазах погас. Кровь хлынула фонтаном из страшной раны, заливая стол и лица державших его бояр.

Тишина. Но это была не прежняя тишина ожидания. Это была гробовая, давящая тишина после взрыва. Воздух был густ от запаха крови, разлитого вина и испражнений Рамосса. На дубовом столе, на камнях пола – лужи и брызги алой, липкой жидкости. Тело Мериры лежало в неестественной позе, из обрубка шеи сочилась тёмная струйка. Его голова покоилась на дне бочки, освещённая багровым отражением вина. Тело Рамосса ещё дёргалось в последних судорогах на столе, залитое собственной кровью. Бояре, державшие его, стояли, забрызганные кровью с ног до головы, с ошалевшими лицами.

Атмосфера ярости ещё висела в воздухе, но теперь она смешалась с оцепенением, шоком, первобытным ужасом от содеянного. Князь Владимир тяжело дышал, опустив окровавленный топор, его взгляд был пуст. Святогор Бурелом молча вытирал кровь с лица. Свенельд мрачно смотрел на труп Рамосса, опустив свой топор. Яромир дрожал, сжимая рукоять своего топора, его ярость сменилась внезапной бледностью и дрожью в коленях. Гостомысл рыдал в углу, обмочившись от страха.

Дружина Садко стояла как вкопанная.

Садко был бледен, как полотно. Его морская закалка не готовила его к такой жестокости. Он видел смерть, но не казнь. Его рука непроизвольно сжала рукоять топора, но не для боя – для защиты от ужаса.

Громобой, видавший виды, но не такое, судорожно чесал бороду.

Макс стоял, широко раскрыв глаза, что-то шепча себе под нос на матерном языке из двадцать первого века. Его доброе лицо было искажено шоком и отвращением. Он смотрел на кровь, на тела, и его стошнило. Он отвернулся, согнувшись, его могучие плечи тряслись.

Княгиня Зореслава, сама потрясённая, но собравшая волю, уже покидала бранный зал вместе со своей свитой, подальше от крови и смерти.