Дикарка для Альфы - Рая Вельс

Снаружи всё ещё гремел праздник. Звенел смех, пылали костры, играли музыканты. Никто во дворе ещё не знал, что мир Северной стаи только что рухнул.

Первым неладное почуял старый волк из личной охраны. Он замер, вскинул морду и издал долгий, разрывающий душу вой. За ним подхватил второй. Третий. Через мгновение над резиденцией уже катилась сплошная стена скорбного воя. Смех оборвался. Музыка смолкла. Даже пламя в кострах, казалось, приникло к углям.

Бета вошёл бесшумно. Замер у порога, оценил картину и не стал задавать вопросов — некоторые вещи не терпят слов.

— Поднимай всех, — отрешённо прохрипел Аркадий. — Лес, дороги, границы. Прочесать каждую пядь земли. Найти.

Бета исчез, исполняя приказ.

Елена появилась в дверях мгновением позже. Аркадий не слышал её шагов, но ощутил её присутствие всем телом. Она посмотрела на пустую колыбель. Не закричала. Не заплакала. Просто медленно опустилась на колени прямо у окровавленного порога, будто ноги враз потеряли силу.

Смотреть на неё было страшнее, чем на мёртвую Анну или распахнутое настежь окно. На его глазах заживо умирала женщина, которая была дороже ему самой жизни.

— Она жива… — шепот Елены дрогнул, но она повторила твёрже, убеждая не мужа, а небеса. — Жива.

Аркадий молчал.

Глубоко внутри, на самой грани сознания, тонкая нить ментального отклика ещё не порвалась. Он всё ещё чувствовал дочь. А значит — надежда оставалась.

Во дворе уже поднимались по тревоге десятки оборотней. В эту ночь никто больше не думал о границах, старых распрях и принадлежности к своему клану. Все искали одну-единственную белую волчицу.

Аркадий ещё раз взглянул на крошечную варежку в своей ладони, сжал её в кулаке и шагнул к выходу. На пороге он на мгновение обернулся. Елена всё так же стояла на коленях перед пустой колыбелью, не сводя с неё остекленевшего взгляда. Сказать было нечего. Сейчас каждая потерянная секунда стоила жизни их ребёнку.

Сжав зубы, Альфа выбежал в ночь.

Но лес остался глух. Ни следа, ни запаха, ни зацепки — только молчаливые деревья, уходящие в непроглядную тьму, и та же самая луна над ними: полная, тяжелая, безучастная к их боли.

В ту ночь он так и не нашёл свою дочь.

Нея

Ночью выпал снег — редкое, почти забытое чудо для этих мест. Крупные белые хлопья медленно кружились за мутным стеклом, ложась на голые ветви, покосившийся забор и дряхлую крышу, словно кто-то решил хотя бы на несколько часов укрыть этот забытый богом уголок нездешней, чистой зимой.

Деревня Огнеевка затерялась среди бескрайних равнин так надежно, будто мир однажды просто забыл о её существовании. С одной стороны её лениво огибала неглубокая речушка Сивка, а с другой земля неожиданно обрывалась крутым оврагом. За этой чертой, у самого горизонта, тёмной неровной стеной поднимался лес. До него было не меньше нескольких километров, но Нея всегда безошибочно ощущала его присутствие — даже с закрытыми глазами, даже во сне. В ясную погоду она могла различать кроны вековых сосен, а по вечерам чаща сливалась с небом в единый тёмный массив, и тогда казалось, будто стоит сделать лишь шаг за край оврага — и лес тихо позовёт её по имени.

Девушка часто ловила себя на том, что неотрывно смотрит в ту сторону, словно там осталась часть её самой — потерянная так давно, что она не помнила её на ощупь. Это чувство жило внутри столько, сколько Нея себя помнила: тихое, упрямое, похожее на занозу, которую невозможно вытащить. Иногда ей мерещилось, будто утренний ветер приносит оттуда едва различимый запах хвои и мокрой земли, хотя рассудок твердил, что расстояние слишком велико. В такие минуты сердце начинало биться чаще, а грудь сжимала болезненная тоска — светлая и вместе с тем невыносимая.

Отец строго-настрого запрещал ей даже приближаться к оврагу.

— Там опасно, — повторял он каждый раз, едва замечая её взгляд, устремлённый к далёким деревьям.

Нея никогда не спорила. Лишь удивлялась, почему его голос в эти моменты становился не сердитым, а испуганным — словно он боялся не того, что она оступится и упадёт, а того, что она уйдёт и больше никогда не вернётся.

Девушка тихо вздохнула и отвернулась от окна. В доме царила звенящая тишина, в которой чётко слышалось только потрескивание остывающих углей да редкий глухой стон крыши под тяжестью свежего снега.

Отец снова уехал.

Он исчезал с пугающей регулярностью, строго раз в месяц. Осторожно извлекал у неё каплю крови, прятал пробирку в потёртый кожаный саквояж и уезжал на несколько дней. В детстве Нея верила, что он везёт её анализы в далекий большой город, где живут умные врачи, способные найти лекарство от её странного недуга, и терпеливо ждала его с хорошими новостями. Но отец неизменно возвращался молчаливым, истощённым и лишь обречённо качал головой, пока однажды она просто не перестала задавать вопросы.

Когда-то, еще до появления в Огнеевке, Андрей Сергеевич служил военным врачом. О той поре он почти не распространялся, лишь изредка роняя короткие фразы, после которых надолго уходил в себя. Впрочем, Нее и без слов хватало взгляда на его твёрдые, умелые руки. Они уверенно находили пульс, без суеты останавливали кровь и не дрожали перед чужой болью — эти руки знали, как спасать жизни, хотя и не научились обнимать дочь так часто, как ей того хотелось.

Вся его жизнь состояла из непрестанного труда: скромная зарплата деревенского фельдшера, военная пенсия да редкие подработки почти полностью уходили на маленькие горькие таблетки для Неи. Без них, как уверял отец, её сердце однажды просто перестанет биться. Врождённая болезнь, доставшаяся ей неизвестно от кого, раз в несколько недель напоминала о себе слабостью в конечностях и тяжестью в груди, и тогда из шкафа доставалась знакомая жестяная банка. Отсчитывалось ровно столько пилюль, сколько нужно — ни одной больше, ведь лишних денег в их семье не водилось никогда. Выбор между новой курткой и очередным пузырьком лекарств перед ними просто не стоял.

Нея вздохнула и посмотрела на свои ладони. Семнадцать лет. Именно столько исполнилось ей сегодня, и, как и прежде, этот день прошёл в полном одиночестве. Она почти привыкла к этому, как привыкают к старой боли, ставшей со временем частью тебя. И всё же в самом дальнем уголке души каждый год теплилась крошечная надежда