Дикарка для Альфы - Рая Вельс

«Если бы у меня была мама, всё наверняка сложилось бы иначе», — иногда думала она без обиды, ведь понимала, что отец любил её всеми силами души, просто некоторые вещи мужчины не умеют выражать словами.

Она любила его — угрюмого, молчаливого, пахнущего дорогой и антисептиком — той искренней, безусловной любовью, которая бывает только у детей, выросших в замкнутом мире. Изредка он прижимал её к себе так крепко, что перехватывало дыхание, и в эти мгновения в его глазах блестели слезы, которые он тут же смущённо прятал. По-другому проявлять нежность он не умел.

Сегодня перед отъездом он задержался на пороге дольше обычного. Посмотрел на неё так пристально и странно, что Нея на мгновение поверила: вот сейчас он вспомнит, улыбнётся и скажет то самое главное слово. Но мужчина лишь тяжело вздохнул, будто подавив несказанное признание, схватил саквояж и шагнул за дверь, в белую круговерть снега.

Оставлять дочь одну на долгое время отец опасался, поэтому на период его отлучек Нея перебиралась к бабе Аксинье — единственной женщине во всей деревне, которой он доверял без оглядки.

Старуха встретила её тепло, как и всегда: прижала к груди, обдав родным запахом топлёного молока и сушёных трав, и тут же усадила за стол с блюдцем душистого мёда, будто пытаясь сладостью компенсировать недостающие свечи на так и не испечённом именинном торте. За окном густели сумерки, в печи весело пощёлкивали дрова, и под этот уютный гул Нее почти удалось забыть о своем тихо прошедшем празднике.

Темнота накрыла Огнеевку резко и без предупреждения. Баба Аксинья тихонько напевала под нос какую-то бесконечную старинную песню, гремя чугунками, когда в сенях внезапно раздался торопливый стук, и дверь настежь распахнулась.

На пороге, тяжело хватая ртом воздух, замер дядька Фрол. За расстёгнутый воротник ему набился снег, а лицо казалось мертвенно-белым.

— Беда, Аксинья Петровна, — выдохнул он, и Нея, ещё не услышав ни единого слова целиком, вдруг почувствовала, как у неё похолодели кончики пальцев, точно тело узнало раньше разума. — На трассе, у поворота на Стеклянку, машину Андрея Сергеевича снесло в кювет. Гаишники сказали — насмерть. Сразу.

Слова влетали в натопленную избу медленно и тяжело, отказываясь складываться в единый страшный смысл. Нея слышала каждый звук в отдельности, но разум восставал против них.

Отец. Машина. Насмерть.

Это казалось чудовищной ошибкой, бессмысленным набором букв, ведь ещё утром человек с тёплыми, уверенными руками стоял в дверях и смотрел на неё с такой безграничной, пусть и невысказанной любовью.

Баба Аксинья ахнула, всплеснула руками и тяжело опустилась на лавку, прижав ладонь к губам.

А Нея так и осталась стоять посреди комнаты — семнадцатилетняя девчонка, чья тихая, годами бережно хранимая надежда в одно мгновение рассыпалась в прах.

За окном безмолвно валил снег, а в голове Неи билась лишь одна ледяная, окончательная мысль: отныне ей больше некого ждать домой.

После похорон

Андрея Сергеевича хоронили на третий день.

Снег к тому времени перестал казаться зимней сказкой — он валил непрерывно, ровно и равнодушно, будто небо вознамерилось намертво похоронить под собой весь этот забытый край. Деревенский погост ютился на пригорке за старой церковью, и узкую тропу к свежевыкопанной яме мужикам пришлось дважды расчищать лопатами, прежде чем сквозь сугробы удалось пронести гроб.

На прощание собралась едва ли не вся Огнеевка — впрочем, вся она легко уместилась бы на одной ладони. Баба Аксинья на протяжении всей службы крепко сжимала онемевшие пальцы Неи, будто опасалась, что ледяной ветер подхватит девушку и унесёт прочь вслед за снежной круговертью. Батюшка монотонно и привычно отчитывал заупокойную — наверное, далеко не первую за эту суровую зиму. А Нея стояла, неотрывно глядя на отвалы свежей земли вперемешку со снегом, и никак не могла заставить себя осознать: человек, чьё тепло она чувствовала ещё три дня назад, теперь лежит в этой темной ледяной глубине.

За всю службу из её глаз не выкатилось ни единой слезинки. Слёзы заледенели глубоко внутри ещё в ту минуту, когда дядька Фрол переступил порог избы, превратившись в тяжелый, неподвижный ком под сердцем. Когда подошла её очередь бросить прощальную горсть земли, пальцы дрогнули, выронив влажные комья. Нея наклонилась заново — и в это мгновение из-за оврага долетел долгий, тоскливый порыв ветра. Или... ей лишь показалось, что это был не ветер, а далёкий, рвущий душу волчий вой?

Девушка замерла.

Вскинув голову, она невольно вгляделась туда, где за белёсой пеленой снегопада едва угадывалась тёмная стена леса. На несколько бесконечных секунд её прожгло странное, дикое чувство: оттуда, из чащобы, на неё кто-то смотрит. Смотрит прямо сквозь разделяющие их километры, молча, затаив дыхание, будто ожидая от неё ответа на свой призыв. Но порыв стих так же внезапно, как и поднялся, и над пригорком снова повисла глухая тишина.

Очнувшись, Нея заметила, что погост опустел.

Люди торопливо расходились по домам. Кто-то крестился у резных ворот, кто-то перешептывался, пряча взгляды. Баба Аксинья помешкала, словно порываясь сказать что-то совсем особое, но так и не решилась, опустив голову. Дядька Фрол мял в руках шапку у свежего холмика, затем тяжело вздохнул и неторопливо побрёл в сторону деревни.

Вскоре у заснеженной могилы не осталось никого, кроме Неи.

Она простояла так ещё долго, не в силах сдвинуться с места. Всё происходящее казалось чудовищной ошибкой. Ей казалось, будто отец просто задержался на дежурстве, а односельчане по роковой ошибке сотворили этот страшный обряд. Нея до боли в ушах вслушивалась в тишину, ожидая, что сейчас раздастся его спокойный, чуть хрипловатый голос:«Ну чего застыла? Замёрзнешь ведь, иди в дом».

Но ответа не было. Только снег бесшумно ложился на свежий холм.

Наконец девушка повернулась и побрела по затоптанной тропинке к деревне. Каждый шаг давался с трудом, словно вместе с отцом на этом пригорке навсегда осталась часть её собственного тела.

Изба встретила её не просто тишиной, а какой-то звенящей, стерильной пустотой, будто из комнат разом выкачали весь воздух.

— Пап, я дома… — произнесла Нея в сторону кухни, повинуясь многолетней привычке.

Слова мгновенно утонули в безмолвии. И только тогда её окончательно накрыло осознание: больше никто не откликнется, не звякнет чайником и не выйдет навстречу, вытирая руки полотенцем.

На вешалке в коридоре