Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

— Ты тут оставайся. Русалка схватит за ухо — не выплывешь. — Полоцкий улыбнулся и легонько хлопнул ладонью по борту коляски. — Заодно за лошадьми присмотришь.

Тришка кивнул со вздохом, и в глазах-бусинках, кажется, блеснули слезы. И настолько тоскливо ему, видимо, было оставаться одному посреди болотины, серости и комариного звона, что даже копеечку не попросил. Сидел на козлах, поджав босые ноги, и смотрел нам вслед так, будто на войну провожал.

Я шагнул за Полоцким — и сразу понял, что дорога нам предстоит долгая.

Место было… нехорошее. Не страшное и не опасное — просто нехорошее, как пустырь на окраине или задний двор больницы, куда не ходят без надобности. Вроде бы и не темно — день, хоть и пасмурный — но все кругом блеклое, сырое и тихое. Ни птицы, ни ветра. И только комары, мерзавцы, чувствовали себя вольготнее некуда — и лезли в уши, за воротник и под обшлага с таким рвением, будто их неделю не кормили.

Хотя и правда, пожалуй — не кормили. Нормальный человек в такое место не пойдет.

Я сделал еще пару шагов и выругался вполголоса. Правая нога ушла в грязь как бы не по щиколотку, и топь тут же схватила за подошву. Держала крепко, не отпуская, будто всерьез надеялась оторвать — хоть от ботинка, хоть с ногой вместе, если сил хватит.

Я с тоской подумал, что надо было выпросить у Матрены старые сапоги. Но чего уж теперь — не возвращаться же.

— Мокро. Нехорошо.

Тойво шел за мной и выглядел настолько напряженным и мрачным, каким я его еще ни разу, пожалуй, не видел. Хмурый, кулаки сжаты, физиономия — как кусок гранита в дождь. У лешего в угодьях шел спокойно — а тут вдруг распереживался, хотя с чего бы? Подумаешь — грязь.

— Ладно тебе грустить, — улыбнулся я. — Бог даст — по пояс не провалимся. И обувку тут не оставим.

Тойво не ответил. Только посмотрел на меня, потом на Полоцкого, потом на серую полоску воды, которая уже угадывалась между стволами — и протяжно вздохнул. Что на его языке, пожалуй, означало целую речь.

— Отставить разговоры. — Его высокородие обернулся. — Русалки и вечером у города редко показываются, а днем и подавно. Если спугнем — придется до темноты сидеть.

Мы смолкли, и дальше шли почти беззвучно — не считая чавканья грязи под ногами да комариного звона вокруг. Деревья расступились, и впереди, шагах в тридцати, я увидел то, ради чего Полоцкий и тащил нас на этот берег.

Валуны. Дюжины две, гранитные, в серых пятнах лишайника. Они лежали грудой у самой воды, будто их то ли нарочно сюда насыпали, то ли просто оставили зачем-то — да так и забыли убрать. Единственный твердый островок среди грязи и воды, куда можно ступить, не рискуя ненароком провалиться по колено.

— Вот тут они обычно и бывают. Как раз в устье Глухарки. — Полоцкий показал тростью вперед. — Сидят себе на камнях.

За валунами лежало серое одеяло Разлива, однако чуть справа я разглядел дальний берег реки. Такой же плоский и облезлый, как этот, только отделеный от нас полоской воды шириной саженей в двадцать.

Далеко нас завел Полоцкий — до самого северного края. И понятно почему: не у стройки же русалкам бывать. Там грохот и рабочие с десятником, которым мы намедни бока намяли. Мужчины темпераментные, если подплывешь поближе — еще бабушка надвое сказала, кто кого утащит.

— И сейчас сидят? — Я замедлил шаг, засмотрелся на воду — и тут же нырнул правым ботинком в лужу. — Да твою ж…

— Могу нести. Надо? Двоих могу.

Физиономия Тойво сделалась еще кислее, чем прежде, но ручищи уже развел — и правда готов. Силы у него хоть на двоих хватит, хоть вместе с коляской, если придется.

— Что мы — девицы, на руках нас таскать? Сами дойдем. За мной, судари.

Полоцкий усмехнулся, не оборачиваясь, и пошлепал вперед, к валунам, по грязи и мелкой воде. Ботинки мокрые, полы сюртука как бы не по пояс забрызганы — а все равно идет так, будто под ним не топь, а мостовая. Спина прямая, трость в руке — разве что не стучал ею, потому как стучать тут не обо что. Морщился ли — с затылка не видно, но и словом лишним не обмолвился.

Статский советник — он и в болотине статский советник.

Ветер, которого по дороге почти не чувствовалось, тут задувал с воды, и мелкие волны лизали камни, накатывая и отступая. Разлив морщился уже совсем рядом — до валунов оставалось шагов тридцать, и когда вместо грязи под ногами пошел песок вперемешку с камешками, ботинки наконец перестали тонуть.

Я всмотрелся. Никого. Валуны мокрые, пустые — только лишайник да птичий помет. Между камнями в воде виднелись космы травы, и больше ничего — ни движения, ни звука, кроме плеска волн.

— Не вылезли, получается. — Я отыскал взглядом солнце — светлое пятно за низкими тучами. — Да и понятно — все равно день.

— Тут они. Смотри внимательней. Только к берегу близко не подходи.

— Утащат? — удивился я. — Они ж только после заката в полной силе, Сергей Иванович. И обычно поодиночке людей ловят, а нас тут вон сколько.

— Это в городе. А тут места глухие. Если русалочья природа верх возьмет — кто знает, что будет.

— Утащат? Могут? — подал голос Тойво.

— Ну, тебя-то вряд ли. Тебя и паровозом не сдвинешь. А вот на Петра Алексеевича могут и позариться. — Полоцкий усмехнулся и взглянул на меня. — Ты у нас мужчина молодой, видный. Если звать начнут — не слушай, у русалки в голосе, считай, вся сила.

— Вот оно как. А я думал — они иначе мужиков заманивают.

— Бывает, что иначе. Но ты ж не дурак вроде — за красивой мордашкой в воду лезть. — Полоцкий пожал плечами. — Вот и не лезь. А то так искупаешься, что на всю жизнь запомнишь.

Я кивнул. «Наставление» читал, статью помнил. И купаться не собирался — мне и мокрых ботинок хватало за глаза. Мы остановились в десятке шагов от валунов, и дальше его высокородие пошел один. Забрался на ближний камень, ступил на второй, потом на третий, подбираясь к самой кромке.

Вода — уже настоящая, не грязь — плескала по ногам, и брюки наверняка намочило по щиколотку, однако Полоцкого такие мелочи, конечно же, нисколько не беспокоили.

Тойво остался чуть позади меня. Застыл неподвижной громадиной и смотрел на воду так, как обычно смотрят на