Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

— Простая ли? — Я привалился к перилам. — Столько с вами жила — всех, небось, знала.

— Всех. — Матрена вышла на крыльцо и села на лавку. — Поначалу боялась, конечно, но потом привыкла. И мои ее полюбили. Даже Олежка, хоть он и склочный самый. Ни разу не обругал на моей памяти.

— А скажите… — Я на мгновение смолк, подбирая слова. — Вам никогда не казалось, что она вроде как… ну, тоже из вашего роду?

— Казалось. Было дело поначалу. — Матрена кивнула. — Но сами подумайте — откуда бы особому гражданину танцам и грамоте научиться?

— И грамоте тоже? — удивился я. — Выходит, писать умела?

— И еще как, Петр Алексеич. Не почерк, а загляденье! Ровный, а завитушки — любо-дорого посмотреть, лучше любого писаря. Она у меня, считай, все бумаги и вела, какие надо.

Это было, пожалуй, интересно. Танцы и манеры — ладно, особенно если имеется природный талант. Однако почерк — совсем другое дело, такому вот так запросто не научишься. Может, и не институт благородных девиц, но какое-никакое образование нужно.

— Такое если из особых кто и умеет — то только городские, — продолжала Матрена, будто отвечая моим мыслям. — Оборотни там, вампиры, понятное дело. Может, из домовых, кто потолковее.

— Черти еще. — Я усмехнулся. — Чему только не научатся, чтобы честных людей дурить. Только на черта Александра ваша нисколько не похожа.

— Вот и я подумала. Не русалка, не кикимора. И не волколак — эти на полную луну дуреют, даже приличные. А она — ничего такого. — Матрена покачала головой. — Не вурдалак и не вампир — от них за версту холодом веет.

— А это разве не одно и то же? — Я вспомнил «Наставление». — Живой мертвец, только название разное…

— Нет, — отозвалась Матрена и усмехнулась. — Вампиры — они культурные господа, и не нашенские, все сплошь немцы да французы. А вурдалака если встретишь — мало не покажется. И рожу такую ни с кем не спутаешь.

Проверять не хотелось совершенно. Да и думать, пожалуй, тоже — разморило к ночи, хоть и не напился. И без толку все равно: сплошные тайны у этой Александры, одна удивительнее другой. Тут и с Полоцким вдвоем не разберешься, а самому и пытаться нечего.

— Нет, Петр Алексеич. Ваша она, из человеков, хоть и престранная. А на особых у меня нюх. — Матрена с силой втянула воздух носом. — Почуяла бы. Не могла не почуять.

Ну да. Полгода бок о бок с нечистью — распознали бы. Никуда не денешься, тут хозяйка права. Вроде и не о чем больше разговаривать, но один вопрос у меня еще оставался — совсем не про рагозинскую невесту.

И хоть самому не очень-то хотелось — спросил.

— А про меня что скажете, Матрена? От меня — что чуете?

— Да чего тут чуять? — Она пожала плечами. — Человек вы, Петр Алексеич. Самый обычный.

Ответила — но глаза отвела. И как-то сразу отступила на полшага, будто вдруг вспомнила про дело на кухне.

— Обычный? — Я усмехнулся. — Совсем обычный?

На этот раз Матрена отозвалась не сразу. Долго молчала — я уж и ждать перестал, думал, не скажет больше ничего.

— Не совсем. Иначе вы пахнете. Не как все люди. Но и не из наших — это точно. — Она смотрела куда-то мимо, в сторону Разлива. — Одно скажу — без малого двести лет на свете живу, а такого не встречала.

Больше говорить было не о чем. Матрена ушла в избу — быстро, не оглядываясь, будто сбежала. А я остался на крыльце. Можно было пойти спать, да и следовало бы, пожалуй — но тут скрипнула дверь, и на крыльцо выбрались две фигурки.

— Вашбродие… Вот вы где!

Язык у Тихона заплетался уже вовсю. Они вышли с Егором в обнимку, позабыв все обиды — и пошатывались оба одинаково.

— Не соизволите ли, так сказать… с нами откушать?

В руке у домового покачивалась бутылка — побольше той, что приговорили за ужином. Внутри плескалось, и Егор смотрел на самогон жадно и не мигая.

— Не одобряю я такое. Решительно не одобряю. — Я подумал, покосился на дверь — и, вздохнув, махнул рукой. — Сало с огурцами еще осталось?

Проснулся я от воплей петухов снаружи — и не сразу вспомнил, где нахожусь. Потолок бревенчатый, низкий. Свет из окна. Снизу широкая лавка, тулуп сбился к ногам, пока спал. Да там и остался, так что лежал я теперь прямо на дереве — только под головой свернутая рагозинская куртка.

Хутор Матрены. Точно.

Я сел и потер лицо. Во рту сухо, выспался так себе на жестком… да и все, пожалуй что. Не мутит, тяжести никакой нет и в помине, голова ясная. Хотя посидели мы вчера от души — полуштоф за ужином, а уж сколько Тихон после натаскал из погреба, я и считать перестал.

Раньше бы точно больной проснулся после такого, а сейчас — будто и не пил вовсе.

В горнице никого. Печь остыла, чугунок на шестке пустой, вычищенный, однако самой хозяйки с домочадцами не видно и не слышно — видимо, давно на ногах.

Я потянулся и, поднявшись, прошагал через горницу и вышел в сени.

Тойво спал на тюфяке у стены, укрывшись армяком, а под голову подложил сапоги. И, ясное дело, не помещался в тесноте — ноги торчали чуть ли не до порога. А храпел он так, что стены мелко подрагивали.

Примостившегося рядом Лаврушку это, впрочем, нисколько не беспокоило. Он устроился под каменным боком земляка прямо на полу, свернулся калачиком, будто кот, и дрых. Только ухо едва заметно дернулось под белобрысой гривой, сгоняя муху.

Я нашарил свои ботинки у стены, натянул кое-как, перешагнул через Тойво и вышел на крыльцо.

Утро снаружи стояло пасмурное и тихое. Роса еще не успела сойти, и отовсюду пахло мокрой травой и еще чем-то — видимо, тем самым, что успел оформить за ночь наш Сивка или кто-то из местной скотины. Во дворе не было ни души, только на лавке у крыльца сидела крохотная сгорбленная фигурка.

— Утро доброе, Тихон.

— Не доброе, барин. Совсем не доброе.

Голос домового был полон такой тоски, словно тот всерьез собрался помирать. Впрочем, немудрено: вчера мы засиделись, как бы не до утра, а у бедняги весу вдвое меньше моего. Но не отставал, лихо поднимал чарку за чаркой, и Егор тоже. Лаврушка-то поумнее