Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

Список там, надо сказать, явно был неполный. То ли только опасных записали, то ли тех, кто часто попадается. Овинника, к примеру, не имелось вовсе. Кого-то вроде Тойво — тоже.

Ну и меня, ясное дело.

— Я? Ну, вроде… — Тойво замялся и принялся ерзать на раскаленной печи, будто она вдруг перестала быть удобной. — Вроде как пейкко.

Слово незнакомое — даже не слышал ни разу. Видимо, у нас такие никогда не водились.

— Да какой же ты пейкко? — Лаврушка аж подался вперед. — Мелкий больно!

Я едва не засмеялся. Тойво занимал полбани, чухонский домовой рядом с ним смотрелся, как жук на валуне. А говорит — мелкий.

— Я дома этих… — Лаврушка добавил короткое слово по-чухонски. Так смачно, что сразу ясно было — ничего хорошего оно не значит, — много повидал. Здоровые — как бы не со всю баню размером. Морды страшные, а нрав — еще хуже. Хорошо хоть днем не вылезают, в скалах у себя сидят — им на солнце нельзя, боятся.

— Ну, ты солнца вроде не боишься, — усмехнулся я, поворачиваясь к Тойво. — Железа тоже, раз об тебя ножи ломаются. А чего тогда?

Тойво тоскливо засопел. Уж не знаю почему, но вопросы ему были явно не по душе. Но куда деваться — мне отказать не смог.

— Сергея Иваныча боюсь, — сказал он наконец. — Когда сердится.

— Ясное дело, — я понимающе закивал. — Его все боятся.

Тихон засмеялся — громко, в голос — и зачем-то плеснул в Лаврушку водой из ковшика. Тот выругался на своем, вскочил, и я уже приготовился разнимать, но в углу вдруг кто-то заворочался:

— Вы сюда мыться пришли или баловаться? От шуму вашего голова уже трещит!

— Вылез, старый, — фыркнул Тихон. — Сидел бы себе за печкой до третьего пара.

— За печкой у нас ты сидишь. А я тут хозяин. Захочу — вообще не пущу. Или трубу закрою — угорите тут все к лешему.

Места в парной было всего ничего, но откуда-то выбрался еще один особый гражданин — тот самый банник Егор, надо думать. Плешивый, седой, зато с бородищей и кустистыми бровями. Тощий, однако с пузом чуть не до колен. И бледный, будто на улицу не выходил ни разу в жизни. На вид — обычный старичок, только ростом мне по пояс, а руки длинные, почти по полу волочатся.

— Расселся тут, понимаешь ли. — Егор подошел к Тойво и без всякого стеснения толкнул колено с собственную голову размером. — Подвинься хоть, дай пройти.

Однако на меня банник поглядел иначе. Не то чтобы с опаской, но осторожно, будто изучал — однако в конце концов, видимо, посчитал достойным гостем.

— Прогреть тебя надо как следует. Ложись на лавку! — скомандовал он. — А вы — не мешайтесь.

Я улегся животом на горячее дерево, и через минуту уже выдохнул — и едва сумел вдохнуть. Не зря банника так называли: сразу ясно стало — ничем другим в жизни Егор и не занимался, зато парил…

Веник порхал над кожей, нагнетая жар, а потом вдруг опускался на спину с неожиданной силой. Хлестал крепко и без устали. Закончив со мной, Егор взялся за Тойво, а там и за Лаврушку — уже безо всяких церемоний, привычно и грубовато. И когда тот, кряхтя, сполз с лавки — настала очередь домового.

— Ступайте, судари, отдохните покуда, — бросил Егор через плечо. — Или водой окатитесь. А я с Тихоном тут потолкую.

Мы вышли гуськом, и по очереди обдались из ведра за баней. Вода успела слегка нагреться за день, но после жара все равно казалась холодной — так, что дух захватывало. А из-за стены уже вовсю раздавались шлепки и вопли — домового Егор охаживал веником с особым усердием и без малейшей жалости.

— Не убьет? — на всякий случай спросил я.

— Тихона-то? — Лаврушка стряхнул капли с белобрысой гривы и усмехнулся. — Его попробуй убей. Сам кого хочешь со свету сживет.

Несколько минут стояли молча. С Разлива тянуло прохладой, и после бани она пришлась кстати — как и должно быть летним вечером, когда тебя только что отхлестали веником до звона в голове. Тойво сопел рядом, блаженно щурясь, а Лаврушка продолжал отжимать волосы.

— Идите в избу, пока не простудились! — Голос Матрены раздался из открытого окна. — Я уже ужин накрыла.

Это сколько же мы мылись-парились? Вроде и не долго, но и правда — вечерело уже вовсю. И хоть обедали не так давно, как только навстречу из дома потянуло снедью — снова захотелось. А Тойво даже ускорил шаг, на ходу натягивая свежую рубаху. Ткань затрещала, где-то разошлась по шву, но не развалилась — хозяйка, слава богу, женщина крупная.

Внутри нас уже дожидалась трапеза. Не обеденный размах, пожалуй, но все равно щедро — пироги, хлеб, сало, огурцы, лук и каша в чугунке. И не успел я подумать, что чего-то тут не хватает, как на столе появилась бутылка. Полуштоф — и плескался внутри явно не квас. Матрена еще пробку не вытащила, а в ноздри уже ударил запах — крепкий, хлебный и до того забористый, что глаза заслезились.

Не водка — самогон. И высшей пробы — другого у такой хозяйки водиться не должно.

— Петр Алексеич, может, того — по чарочке? — поинтересовалась Матрена. — Для здоровья.

— Нам на службе вроде как не положено. И сам не одобряю. — Я нахмурился — впрочем, ненадолго. — Хотя раз суббота, то хозяйку уважить надо.

Выпили. Самогон оказался ядреный и будто прожег в животе дыру, которую немедленно следовало заесть. Я потянулся за салом, и тут заметил, что за столом прибавилось — распаренный и уставший Тихон уже сидел на своем месте.

Второй тост поднимал уже я — как положено, за Государя. Выпили впятером, и дальше понеслось уже как попало, под огурцы и под сало с хлебом. Тойво после бани и самогона размяк окончательно — голова клонилась, глаза слипались, и через четверть часа он уже дремал, уронив подбородок на грудь.

Лаврушка тихонько убрал у него из-под локтя чарку и, поднявшись, скользнул к двери. То ли отправился спать, то ли просто решил прогуляться. Я, кивнув остальным, вышел следом — перевести дух, чтобы ненароком не захмелеть сверх меры. Хотя меня как будто и вовсе не брало — так, чуть шумело в голове, и только.

— Я одного не пойму, Петр Алексеич. Это как так получилось, что конторского подрядили мою Сашку искать? Простая девка все же.

Я обернулся. Матрена стояла в дверях, вытирая руки о полотенце. Видимо,