Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

Тот засопел, нахмурился — и принялся хлебать из миски с таким усердием, будто хотел доказать обратное — только ложка мелькала.

— Да и узнала я вас, Петр Алексеич, — продолжила Матрена, снова усаживаясь. — Мишка, племянник мой из города, рассказывал, как конторский человек чудина в карты у черта выиграл — и отпустил на все четыре стороны. Я как его увидела, — Она кивнула на Тойво, — сразу подумала, не они ли вдвоем пожаловали. А там уж и сообразить недолго.

Чудина, значит?.. Я только усмехнулся — сказать было нечего. Слава обогнала, добралась из города до такой глуши, куда и верхом-то еле доедешь. Впрочем, чему удивляться: слухи и среди людей расходятся быстро, а уж у особых, да по родственной линии — и подавно.

Так что удивило меня скорее другое. Что Михаила Иваныча, грозного хозяина трактира у Апрашки, который на моих глазах вышвырнул за порог пару подгулявших волколаков — обоих разом! — кто-то вот так запросто называл Мишкой.

Хотя, не кто-то — родная тетка.

— Так вы, Матрена, тоже, получается… из особых?

— Мы тут все такие, Петр Алексеич. — Она заулыбалась и шагнула к двери. — Пойдемте знакомиться, что ли.

Мы вышли на крыльцо, и я сощурился — солнце еще не село, только сползло к верхушкам берез, и свет стал другой. Не такой яркий, как днем, но золотистый и густой, как мед. И я не сразу разглядел, что во дворе, пока мы сидели за щами, кое-что изменилось.

Сивку уже запустили с коляской через ворота, распрягли, и кто-то вел на поводу. Сперва показалось, что Тихон невесть как успел проскочить через сени вперед нас, но нет — этот был пошире в плечах, да и ростом чуть повыше. Одетый так же, с хозяйского плеча, однако босой.

И ноги такие волосатые, что обувь ему и вправду без надобности. Да и картуз, пожалуй, тоже: на голове будто солома во все стороны торчала — до того косматый и белобрысый.

Завидев нас на крыльце, коротышка степенно поклонился.

— Лаури.

— Мы Лаврушкой зовем, — Матрена сошла с крыльца и потрепала его по голове, как ребенка. — Он привык уже, лет пятнадцать у меня. Нашла побитого всего, выходила, даже долга не стребовала — а он все равно остался. С тех пор тут и живет.

Надо думать, у хозяйки страсть такая имелась — подбирать бедных и несчастных. А вот интересно: рагозинская невеста, Александра, всю эту особую компанию знала? Или прятались?

Да нет, не могли, никак. Я сразу подметил, что не одна Матрена тут на хуторе, а за полгода кто угодно разберется.

Значит, видела. Жила бок о бок с нечистью — и не испугалась.

— Он вроде домового, только чухонский, — пояснила Матрена, заметив мой взгляд. — В избе-то Тихон за старшего, а Лаврушка в хлеву устроился. Его скотина любит. — Она повернулась и указала на дверь: — Иди есть садись. Я тут сама управлюсь.

Лаврушка кивнул и зашлепал к избе, а Матрена взяла Сивку под уздцы. Тот упирался, фыркал, косил глазом, но послушался. Попробуй тут не послушайся — такая и телегу сдвинет, если надо будет.

— А вот тут у нас Олег живет. — Она кивнула на открытую дверь сарая, когда мы шли мимо. — Из овинников. Инструмент всегда в порядке держит, но сам вредный. Поздороваться, небось, даже не выйдет.

Будто в ответ из темноты раздался голос — хриплый и злой, без малейшего намека на гостеприимство:

— Вы кто такие? Я вас не звал! А ну пошли отсюда на…

Последнего слова я не расслышал — откуда-то из сарая прилетел молоток и с грохотом ударился о доски у входа.

— Вот стервец. — Матрена засмеялась. — Ну и сам себе дурак. Будет теперь сидеть и без бани, и без ужина.

Она привязала Сивку к протянутой вдоль стены жердине, отошла — и тот вдруг разом успокоился и перестал прядать ушами. Видимо, рядом с хлевом, от которого пахло сеном и скотиной, ему стало совсем не страшно.

А вот я на всякий случай огляделся. Целая община особых граждан, получается. Все, не считая хозяйки, мелкие — но мало ли кто еще в сарае прячется. Или в бане.

— Я, пожалуй, мыться пойду, — сказала Матрена, подхватив с веревки полотенце. — А вас Тихон с Лаврушкой соберут, на второй пар все вместе и сядете. Ну и Егорка с вами, куда денется. — Она обернулась, улыбаясь. — К нему только после полуночи в баню лучше не соваться, а так — милейшей души… гражданин.

Ждать пришлось недолго — намывалась Матрена, как и работала: с толком, с расстановкой, однако и не рассиживаясь без надобности. Вышла через полчаса — раскрасневшаяся, с мокрым полотенцем на голове и в чистой рубахе навыпуск. Не то чтобы сильно похорошевшая, но будто лет десять с себя скинула.

— Ваша очередь, господа хорошие. Я Егорку предупредила, чтоб не безобразничал.

Через минуту-другую мы уже толкались в предбаннике — четверо на крохотную каморку, в которой один Тойво занимал едва ли не половину. В парную он зашел первым, пригибаясь, чтобы не приложиться головой об низкий косяк. Огляделся, попробовал ближайшую лавку ладонью. Рассудил, видимо, что его богатырскую стать она никак не выдержит.

И направился прямо к печке.

— Стой! Куда, дурья башка…

Я хотел поймать его за руку — и не успел. Тойво сел прямо на раскаленный кирпич — и под ним тут же зашипело, и повалил пар. Но вместо того чтобы заорать, подпрыгнуть и пробить головой низкий потолок, великан только выдохнул и блаженно заулыбался.

Впрочем, чему удивляться — шкура толстая. Первый раз я видел Тойво без одежды, и теперь он куда меньше напоминал человека. Лицо с руками — еще туда-сюда, можно и не заметить, но ниже шеи его тело будто из камня вырезали. Я вспомнил драку на Большой Московской, когда волколак прыгнул с финкой, и как лезвие обломилось. Теперь понятно: тут не то что ножом — пулей, пожалуй, не прошибешь.

Лаврушка тоже разглядывал, но иначе, с прищуром. Видимо, распознал земляка, сказал что-то вполголоса по-чухонски. Тойво отозвался — еще тише и явно нехотя.

— Нечего тут на своем болтать, — буркнул я. — Мне тоже интересно.

— Да я спросить хотел — что он за чудин такой?

Сам Лаврушка говорил правильно, не путая слов, но все равно с едва заметным акцентом — забавно протягивал слова, будто каждое пробовал на вкус.

— Я сам в тех краях сто лет прожил, — пояснил он, — а таких ни разу не видел.

— И правда. — Я посмотрел на Тойво. — Ты кто