Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев
Хозяйка во дворе колола дрова, а тут варилось и пеклось. Будто само, без присмотра. Чугунок на шестке, горшок с краю — и никого у печи. Может, Матрена и прямо перед нами во двор выскочила за парой поленьев, но я все же отметил.
Красный угол — от печи наискось, как и положено. Иконы старые, в потемневших окладах, а почти под ними стол. Здоровенный — такой, пожалуй, и вчетвером еле сдвинешь, зато сесть можно хоть в десять персон, если надо. Лавки вдоль стен — и все, пожалуй. Ни стульев, ни кресел — деревня и есть деревня.
— Вы ж голодные, небось? — Матрена уже хлопотала у печи, орудуя ухватом. — Садитесь-ка за стол. Гостя первым делом накормить надо — а разговоры потом. — Она вздохнула, помрачнев. — Да и спешить-то вроде как уже и без толку.
Не успели мы устроиться, как на столе появились щи с косточкой. Наваристые и до того густые, что поварешка в горшке стояла, не касаясь краев. За ними каша, пироги с чем-то мясным, крынка молока и хлеб — ноздреватый, еще теплый, задорно хрустящий под ножом свежей корочкой.
Потом огурцы, зеленый лук и сметана в плошке. Матрена привычно и без суеты выставляла на стол, и я, глядя на все это богатство, не мог отделаться от мысли, что готовилась такая трапеза не на одного человека.
Даже если этот самый человек всегда готов не только принять гостей, но и позвать их к обеду.
— Вы будто нарочно на целую роту наварили. — Я пододвинул себе дымящуюся миску. — Есть работники? Или одна тут живете, Матрена?..
— Да не надо мне отчества, Петр Алексеич. Матреной и зовите. — Хозяйка села напротив, сложив руки на стол, и усмехнулась. — А вот за Медведиху — ложкой по лбу дам.
Ложка, пожалуй, для этого дела годилась вполне. Любая — все до одной в доме были деревянные и увесистые, под стать прочему убранству. Наверняка и вырезала хозяйка сама, своими руками. Так же, как делала и все остальное, от стола до полок на стенках.
— Я баба простая. И хозяйство одна веду, по большей части.
Другой бы, может, и пропустил, но я заметил — чуть замялась. На одном слове, едва уловимо. Врать Матрена была не приучена, да и кого тут, в такой глуши, обманывать? Город близко — а тишина, будто на краю света.
Тойво между тем ел. Молча, сосредоточенно и так проворно, словно последний раз обедал как бы не неделю назад. Щи исчезали из миски быстрее, чем успевали остыть, и как ни хотелось мне столь же искренне воздать должное хозяйкиной стряпне, беседу откладывать все же не стоило.
— По большей части… Однако ж барышню на воспитание взяли. — Я отломил хлеба и макнул в щи. — А это и времени, и средств каких-никаких требует.
— Так… Вы это про Сашку? — Матрена на мгновение, похоже, даже удивилась. — Да какая ж она воспитанница? Я ее вроде как на работу взяла. Хорошая девушка, порядочная, и не ленилась. Ну, а что силы небольшой — так это не страшно, на хуторе всякого дела хватает. Не только ж дрова колоть.
Будь тут Полоцкий — мы бы непременно переглянулись. Но Тойво уплетал кашу с таким видом, будто мир за стенами избы вовсе перестал существовать. Думать, стало быть, приходилось самому — хотя тут и думать-то нечего.
Ошибся Рагозин. Не из вредности соврал — сам не знал, хотя с зимы мог бы и догадаться. У Матрены не танцам и не манерам, а разве что дрова колоть и научишься. Или в морду кому дать.
Хотя для жизни с Дмитрием Аркадьевичем второе, пожалуй, даже полезнее.
Да и сам хутор — простой и небогатый. Работы много, а рук мало, без дела даже если захочешь — посидеть не получится. И не тот у Матрены достаток, чтобы воспитанницу содержать, тем более чужую.
— Вот как. — Я потянулся за пирогом. — И давно она у вас появилась?
— Без малого год… — Матрена нахмурилась, разом помрачнев. — Ну, сейчас был бы как раз. Я ее тем летом встретила. Как сейчас помню — неделя с Купалы прошла, может, побольше. Прямо здесь, у Разлива на берегу. Мокрая вся, босая, одета абы во что…
Год назад. Совсем немного. Но жениха-то своего будущего Александра вытащила из воды еще в апреле. А сюда попала после Иванова дня — в начале июля, получается, никак не раньше. Между одним и другим — два месяца, о которых ни Рагозин, ни Матрена, похоже, ничего не знали.
Пропала — и снова появилась. Немая, босая и с невесть откуда взявшимися манерами и умением держать себя в благородном обществе, которому где попало не научишься. Странностей и без того хватало, но эта была из тех, что не отложишь.
— И как же она там оказалась?
— Вот уж не знаю, Петр Алексеич. Сашка не рассказывала, а я и спрашивать не стала. Может, бродяжничала, может, обидел кто… — Матрена потянулась через стол и подвинула Тойво крынку с молоком. — Пожалела, забрала девку. Бумаги ей через станового выправили…
Она осеклась и на мгновение даже замерла, прищуриваясь — сообразила, что сказала то, что при чужом говорить не стоило. Видимо, еще в том году поднесла местному приставу четверть водки или пару десятков яиц со двора, чтобы оформил документы на работницу. В пригороде обычное дело, и проверять бы никто не стал — но все же.
— Меня подобное не заботит. — Я улыбнулся и отодвинул опустевшую миску. — И Дмитрия Аркадьевича, видимо, тоже.
История и до того казалась странной, а теперь и вовсе. Воспитанница вдовы с хутора — уже сомнительная партия для отставного ротмистра с каким-никаким капиталом. А невесть откуда взявшаяся девица, которую в буквальном смысле подобрали на берегу босой… То ли Елизавета Генриховна взяла пример с барона Штиглица и решила стать благотворительницей, то ли здесь пряталась еще одна загадка, до которой я покуда не добрался.
— А этого кобеля вообще ничего не заботит. Всегда такой был. — Матрена махнула рукой. — Правда, как встретил Сашку — сразу пристал. Отпусти, говорит. У меня барыней заживет. В шелка одену, работы знать не будет…
— И вы, полагаю, согласились?
— Да