Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

Среди прочих рабочих особенно выделялся один. И не только потому, что орал громче всех, хотя голосина у него была такая, что, пожалуй, и в Лахте слыхали. Здоровый, белобрысый, скуластый, с чухонскими чертами — и правда, леший не наврал. Плечистый, но какой-то костлявый, нескладный: руки длинные, будто ему лишних полсажени отмерили и не знали, куда пришить.

Жилет поверх рубахи, картуз поновее, чем у остальных, и записная книжка из кармана торчит. Десятник. Сам без инструмента — ходит вдоль насыпи, тычет пальцем и командует.

А что именно командует — так это, пожалуй, без перевода и не разберешь. Словесная конструкция вышла длинная и этажей на пять с надстройкой, каждый оборот покруче предыдущего. Под конец десятник набрал воздуху, будто собирался нырнуть, и выдал такое, что ближайший рабочий аж присел. Последнего слова я не расслышал все-таки — ветром унесло, наверное — но и без того было ясно, что такое в приличном обществе не скажешь.

Видно, что ругается с чувством — не только для дела, а еще и в удовольствие. И шуму от десятника одного было, пожалуй, как от половины артели.

Показалось даже, что лес за спиной вздохнул. Негромко, однако с явным недовольством.

— Вот, видимо, наш голубчик. Больше я тут чухонцев не вижу. — Я обернулся. — Прости, Тойво. Ты не в счет.

Великан сбавил шаг, а потом и вовсе остановился. И смотрел — то на меня, то на десятника, то обратно в лес, явно соображая, что делать дальше. Выбор, впрочем, был невелик.

— Бить будем, ваше благородие?

— Погоди пока, — отозвался я. — Посмотрим, что за господин. Пойдем потолкуем.

Мы поднялись по насыпи. Рабочие один за другим бросали инструмент и оборачивались — кто с любопытством, а кто с опаской. На высокое начальство я уж точно не походил, однако гости здесь, надо думать, бывали нечасто.

— Вы откуда такие взялись? Нечего тут бродить — не видите, люди работают.

Десятник развернулся к нам и сразу вдруг сделался еще крупнее, чем виделся издали. Не с Тойво ростом, конечно, но меня повыше, и еще как. Он шагнул навстречу, расставил ноги — и смотрел так, будто мы ему в кашу наплевали.

Знал я таких — и в сыскном на Гороховой видел, и в Туркестане попадались. А среди шпаны на Сенной и Лиговке как бы не каждый сперва рот открывает, а потом уже разбирается, кто такой и зачем к нему пожаловал. И пока не получит как следует, говорить без толку.

— Люди-то работают. — Я шагнул вперед. — А ты, я погляжу больше языком чешешь.

— А тебе что за дело? — Десятник нахмурился, и на заросшем светлой щетиной лице заиграли желваки. — Шел себе мимо — и дальше иди.

Он оглядел нас — быстро, но цепко, явно подметив все, что надо. Тойво за моим плечом, ружье за спиной, охотничьи сапоги и рагозинскую куртку, которая и в вороте была великовата, а на плечах и вовсе висела.

Прикинул что-то, и видно было, пожалуй, что думает: Тойво в армяке — стало быть, мужик из простых, то ли кучер, то ли слуга при господине. Я — вообще не пойми что. Куртка хозяйская, дорогая, а сидит — как на огородном пугале. Ни шляпы, ни перчаток, хвоя на плечах, и говорит не по-благородному.

Не серьезный охотник, а так, хоть и при оружии. Да и кто пойдет охотиться у стройки — дичь на три версты распугали. Совсем бестолковый разве что. Может, купеческий сын, а может, вообще приказчик чей или из старшей дворни. Такому и по шее дать — невелик грех.

Ну и пускай думает.

— Дело у меня к тебе есть, морда чухонская. — Я покосился на Тойво, но тот только вздохнул. — Говорят, барышню обидел.

— Чего ты городишь? Какую барышню?

За спиной у десятника зашушукались. Артельщики побросали тачки и лопаты, подтянулись посмотреть. Тот оглянулся и явно заметил — ждут, что старший скажет. Авторитет — штука хрупкая, особенно когда весь на голосе да на кулаке.

— А тебе за такие разговоры по-хорошему рожу бы разбить надо, — проворчал десятник.

— Так кто ж тебе не дает. — Я сбросил ремень с плеча, положил ружье на землю и поднялся на пару шагов по насыпи. — Или ты только девок обижать смелый?

— А ну пошли отсюда, пока зубы целы! Последний раз говорю.

Десятник спустился мне навстречу, не торопясь закатывая рукава на рубахе. Рабочие потянулись следом. Кто-то ухмыляясь, а кто-то с опаской. Вторые, видимо, оказались потолковее — сообразили уже, что если не простому человеку, а барину физиономию поправить, недолго и на каторгу загреметь. А у десятника уже глаза кровью налились — норовистый, да и ума, похоже, небольшого. Завелся, шел впереди всех, но не размахнулся все же, поосторожничал — только схватил за грудки.

— Ступай отсюда! — Он дыхнул в лицо луком и махоркой и силой потащил меня обратно к лесу. — А вернешься — морду набок сверну!

Я только этого и ждал.

Ударил снизу, в челюсть — как учили на Гороховой. Десятник мотнул головой, отпустил куртку, однако на ногах устоял — крепкий, зараза. И в ответ лупить начал сразу, без всякой передышки. Кулаками орудовать он явно умел, но без изыска, по-деревенски. С замахом на полсажени — сильно, зато сразу видно, куда полетит.

А я нырял, уходил и бил коротко — и не в морду, которую в драке всегда берегут, а ниже, в печень и по ребрам. Один раз туда схватить, может, и не страшно, но на третий у кого угодно дыхание собьется — главное самому выстоять и в нос не получить.

Стычка, другая — и стало ясно, что долго десятник не продержится: силы у него было как бы не вдвое против моей, руки длиннее, однако выучка все же побеждала.

— Чего стоите, остолопы? — Он отступил на шаг и вытер юшку рукавом. — Ломай их!

Рабочие рванули ко мне — не все разом, конечно, но человек пять точно, а за ними уже и остальные. Один, тощий и верткий, налетел сбоку и повис на плече, вцепившись обеими руками — его я просто стряхнул, как собаку. А дальше за спиной раздалось сопение.

И в дело вступил Тойво.

Уже без картуза — видимо, успел снять и