Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

Второй попробовал обойти — Тойво поймал его за ворот одной рукой, приподнял и швырнул в сторону. Третий замахнулся лопатой и приложил великана по спине — с оттяжкой, от души. Черенок треснул пополам, а Тойво даже не дернулся. Отмахнулся, как от мухи — и мужик улетел, загребая сапогами щебень.

А дальше и бить уже никого не пришлось. Тойво просто снимал с себя рабочих и укладывал — бережно, даже с заботой, пожалуй, хоть те и не стеснялись. Одного за другим, молча, без всякой злобы на лице, будто картошку сажал. Кого в щебень, кого на шпалы в стороне, кого в траву у насыпи — каждому нашлось место.

В общем, завершилось все быстро. На ногах из артели осталось всего пятеро, и те больше не лезли — стояли поодаль. И смотрели на нас с тем выражением, с каким смотрят на пожар, который вроде бы потух, но подходить еще рано. А с десятником я закончил сам: нырнул под кулак, врезал сбоку в скулу, и тот сел прямо на насыпь. И захлопал глазами — видимо, так и не понял, что случилось.

И когда все наконец стихло, показалось, что сзади в лесу кто-то засмеялся, будто дерево на ветру скрипнуло. А может, и правда дерево — кто ж его знает.

— Ну что, получил, дурак? — Я склонился над поверженным десятником. — Теперь нормально говорить будешь?

Тот сидел и трогал челюсть — осторожно, двумя пальцами, как трогают горячее. Потом даже залез пальцем в рот — видимо, проверить, на месте ли зубы. Один глаз уже заплывал, из носа текло, но смотрел десятник без злобы — скорее озадаченно.

Остальные тем временем уже сами расселись вдоль рельсы — не иначе решили отдохнуть, раз уж оказия вышла и никто не гоняет. Один полез за краюхой в сумку, другой за кисетом, третий за фляжкой — и через минуту над насыпью потянулся густой дым от махорки, а к нему добавился запах хлеба и сала. Кто-то развернул тряпицу с огурцами, а кто-то уже вовсю жевал, поглядывая на нас.

В животе тут же заурчало — но не до еды сейчас.

— Буду. — Десятник усмехнулся и вытерся рукавом. — А ты крепкий. Бить умеешь. Давно меня так никто не усаживал.

— Ну так кто ж тебе виноват. — Я опустился рядом на корточки. — Так что про барышню скажешь? Была тут?

— Была. Третьего дня, с утра самого. Мы только костер развели, чай поставили — а она из леса выходит. Одна.

— Какая из себя?

— Платье хорошее, барское. А сама вся в грязи — подол изодран, и башмаки мокрые. — Десятник плюнул кровью на щебень. — Будто в лесу ночевала.

— А вы чего? Подошли?

— А что нам — смотреть? — На этот раз голос подал кто-то из артели. — Мы ж по-людски. Говорю — иди, мол, к огню, чаю налью, согреешься. А она молчит. Будто не слышит, или немая.

— И что — вот так просто позвали? — усмехнулся я. — И за руки не хватали даже?

— А что, за руки нельзя? — Десятник почесал затылок и тут же поморщился — видно, и там прилетело между делом. — Я ж видал, что продрогла. Помочь хотел.

Сбоку поднялся еще один рабочий — кривоногий мужик с жиденькой бородой, которого Тойво уложил первыми. Он уже вовсю жевал хлеб и, судя по виду, ни на кого не обижался — на стройке, надо думать, и не такое случалось.

— Он и правда не со зла. Только здоровый больно — девка от него шарахнулась и побежала. А мы стоим, рты открыли.

— Куда побежала-то?

Десятник поднялся — тяжело, держась за поясницу — и показал рукой. Не в сторону леса, а на дамбу с колеей от телег и мостом через протоку. И сразу после — на свайный мост с рельсами.

— Вон, видишь — дорога. Все люди там ходят. И мост нормальный, — пояснил он. — А эта — нет. Полезла сюда, через стройку. Прямо на мост, по шпалам.

— По шпалам? — Я приподнял бровь. — И на тот берег?

— Ну так! Мы ей кричим — куда, дура, провалишься! — не слушает. — Кривоногий прожевал, кивнул и добавил: — Она еще и не просто по шпалам шла, а аккурат посередке, промеж рельс. Будто по линеечке. Мы еще посмеялись — чего не по дороге-то, как нормальные люди? Вон же, рукой подать.

Странно. По дороге — проще, удобнее. Близко, мост нормальный, и не пришлось бы подходить одной к целой артели мужиков. Которые хоть и не каторжане, и не шпана по виду, а попробуй пойми, что там у людей на уме.

Но нет — полезла по шпалам, между рельс, прямо над протокой. Хоть прежде к воде и подходить боялась — не соврал же мне Рагозин, в самом-то деле. А уж зачем ей это все — решительно неясно, однако запомнить, пожалуй, стоит.

— Одна странность, и правда. — Я поднялся и отряхнул шаровары. — Ладно, бывайте, любезные. И девок больше не хватайте.

Провожать нас, ясное дело, никто не стал. Мы спустились с насыпи и отошли всего-то шагов на тридцать, а за спиной уже загомонили. Обсуждали, кто, кого и как, и чем бы кончилось, если бы тот здоровый в армяке не вмешался. Десятник тоже, видимо, поднялся — слышно было, как орет на своих и гонит работать.

Разве что шепелявил теперь самую малость — но так ему и надо.

— Куда, ваше благородие? — Тойво извлек из-за пазухи и нахлобучил обратно картуз. — Искать?

Я огляделся. Вдоль рельсов в обе стороны — просека, насыпь и редкий лес. За мостом — восточный берег Разлива, а дальше дачи, заборы, и оттуда до Елагина острова рукой подать — по Приморской дороге, пожалуй, и пешком без труда доберешься.

Если беглая рагозинская невеста и правда хотела уйти — давно ушла.

— Нет. Искать без толку — три дня назад дело было, — вздохнул я. — Она отсюда до Старой Деревни за час дошла. Ну за два от силы, а оттуда могла и в город удрать, и куда угодно.

Я прикинул в уме. План складывался проще некуда.

— Вернемся в усадьбу. Коляску с Сивкой заберем, и кого-нибудь из его дворни в Замок отправим — пусть Сергею Ивановичу записку отвезет. И фотокарточку невесты,