Сказочник - Хэля Хармон
Костик стоял в дверях спальни. Он окинул коротким оценивающим взглядом мое голое тело.
Затем сложился пополам в приступе хохота.
— Дурак! — прерывисто выдохнула я. С облегчением. Огромным облегчением! Голоса не было. Во рту пересохло. Сердце выскакивало из груди. За ту секунду, что я верила, будто за моей спиной Сказочник, я будто заново пережила прыжок с того самого моста, из детства.
Я даже не сразу вспомнила о своей наготе. Сейчас это была такая мелочь. Будто я в последний момент убралась из-под колес несущегося полным ходом товарного поезда.
Пока Костя спускался по лестнице в гостиную, я все еще слышала его прерывистый смех. Заливистый, почти детский. От которого я сама невольно улыбнулась. Я трясущимися руками завязала халат, который висел в смежной со спальней Сказочника ванной. И пошлепала босиком на первый этаж.
Судя по запаху, Костя принялся варить кофе в массивной кофеварке. Спасибо ему и на этом. Я не знала, как подступиться к этому кофейному монстру с гладкими металлическими боками, распластавшемуся на столе.
— Знаешь, Манечка, если кошку неожиданно дернуть за хвост, она так же подскочит. На всех четырех лапах. Очень было похоже.— Лицо Костика озарила непосредственная улыбка. Глаза казались лазурными. Вьющиеся волосы слегка пушились. Когда Костя попадал под оранжевый луч утреннего солнца, за его головой точно разливалось мягкое сияние. Ангел. Ребенок.
Как так вышло, что лицо, собранное из почти таких же «деталей», как у Сказочника, производило прямо противоположное впечатление?
Я не сразу поняла, что зеркально улыбаюсь. Вдруг ощутила, как сами по себе сократились мышцы лица. Как будто кто-то улыбнулся вместо меня. Как будто Косте нельзя было не улыбнуться в ответ.
Костя шмыгнул носом и поправил ворот белоснеж-ного свитера крупной вязки.
— Мне почему-то кажется, что ты любишь латте, Манечка… — Костик аккуратно поставил на барную стойку крупную аляпаватую чашку. Не думала, что у Сказочника есть такая посуда.
— Да,— зачарованно ответила я, не в силах оторвать взгляд от нелепой кружки в разноцветных кляксах,— давно хотела.
— А он тебя, конечно, не спрашивал,— хмыкнул Костик, когда мы оба сели за барную стойку друг напротив друга,— давал тебе черный. От которого у тебя разве что глаз не лопнул…
— Зачем ты это говоришь? — Мне наконец удалось перестать пялиться на кружку и заглянуть Косте в глаза.
— Я хотел узнать, как далеко дело зашло,— пожал плечами Костя,— с учетом того, что я нашел тебя голой в его спальне, вроде бы ясно…
Я почувствовала, как щеки слегка защипало. Значит, все-таки залилось предательским румянцем. А Костя будто не замечал моей реакции и продолжал:
— Я хотел понять, на какие условия ты в итоге со-гласилась…
— Костя, кофе — это ерунда… Думаю, ему это просто не пришло в голову.
— А должно было.— Костя серьезно смотрел мне в глаза. От заливающегося смехом небесноглазого ребенка и следа не осталось.— Конечно, дело не в кофе. Это просто маркер. Пробник того, как он к тебе дальше будет относиться. Он… Он не учитывает твои интересы, Манечка. Ни в кофе, ни в жизни. Будет только так, как ему надо. А когда ваши мнения радикально разойдутся…
Костя резко замолчал и уставился в видовое окно.
Прямо навстречу солнцу. Зрачок-точка.
Мне это что-то смутно напомнило. Из детства. Из Олеськиной смерти.
Разве человек может спокойно смотреть на солнце? Все-таки Костя был похож на Сказочника. А значит, вряд ли он человек. Лучше бы мне об этом помнить.
— Зачем ты пришел, Костя? — Я глотнула из карнавальной чашки. Латте-банановая помадка. Вкус разлился по мне как солнце, как счастье. Костя налил мне в чашку что-то. Первородный свет.
— Я думал,— опустил глаза Костя,— тебе больно, темно и холодно. Мне всегда больно темно и холодно, когда Владик со мной долго рядом. Я знал, что он уедет сегодня. И пришел… дать тебе немного радости.
— У тебя получилось,— улыбнулась я, поджимая ноги и обвивая ими металлическую ножку высокого барного стула. Металл приятно холодил кожу.
Это была правда.
Я вела себя беззаботно. Мне стоило бояться, что Сказочник вернется, застанет меня с Костей в гостиной. В халате, неряшливо запахнутом на голое тело. И… что? Убьет?
От бананового кофе, детских улыбающихся глаз Костика и от яркого утреннего солнца у меня появилось светлое легкое чувство где-то за грудиной.
Будто я уже умерла, и волноваться не о чем. И произошло это давно.
И что я влюбилась. И волноваться не о чем. И произошло это почти так же давно.
— Костя, кофе шикарный. Ты бармен? — Я смотрела на Костю и чувствовала, что тону в эндорфиновом море. Волна счастья накрывает меня. Потом мягко стекает, оставаясь на берегу. В песке. На отмели.
Со спутанными мокрыми волосами. Потом новая волна щекочет кончики моих пальцев, набегает на тело и вновь накрывает с головой.
Костик взгляднул на меня с выражением глубокого удовлетворения.
— Я рад, что кофе тебе помог, Маня,— улыбнулся он,— я не бармен. Я доктор.
— Правда? Какой? — спросила я уже откуда-то с границы отчуждения. Из зазеркалья. Из мира грез, в котором в небе светят три солнца.
—Психиатр,— ответил Костя.
Правда, я этого уже не услышала. Волна превратилась в цунами и размолотила меня во что-то абсолютно счастливое. То ли в космическую пыль из рассказов Игоря Масонова. То ли в пепел с погребального костра Аллочки.
***
Голос Сказочника звучал на границе сознания. Я шла на этот звук, как на свет маяка. Через темное течение рыжих прохладных волн, через желудочный хруст пробитой головы Якова. Через плеск речной воды, встретившей тело Олески за секунду до моего погружения в реку. Я шла по илистому дну, и ноги мои вязли.
Но у меня был маяк.
— Ты мудак, Владик. И псих,— вторгся в мой разум второй голос. Костик. Он казался спокойным,— это мое профессиональное мнение, если что.
— Ладно,— Сказочник проигнорировал Костину реплику,— раз уж ты это уже сделал. Хотя я тебе и не разрешал. Говори. Что ты понял о ней.
— Она…— в тон Сказочнику протянул Костик,— к моему глубочайшему сожалению… подходит.
Интересно, для чего я подхожу?
Остатки грез меня покинули, и я просто лежала, прикрыв глаза, стараясь не выдать себя изменившимся дыханием.
Костя мне что-то подсыпал? Видимо, да. Сколько прошло времени? Что он делал со мной?
— Я все