Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

А потом заиграла музыка. Шла откуда-то слева, из-за домов — что-то плавное, на три счета. То ли Штраус, то ли из оперы Чайковского, издалека не разобрать. Медь и барабан играли бодро, однако без особого изящества — не иначе флотский оркестр.

Я пошел на звук, через сотню шагов свернул налево, и из-за угла показалась чугунная решетка, а за ней деревья. Высокие, старые — не чета тополям на дамбе.

Парк. Только не центральный, а тот, который у пристани — задувало изрядно, хоть до залива было еще далеко.

Народу внутри оказалось столько, будто весь Кронштадт разом решил, что в такую жару лучше всего гулять под липами. Дамы с кружевными зонтиками, морские офицеры в белых кителях, няньки с детьми и солидные господа с супругами под руку — от многолюдья рябило в глазах.

Оркестр устроился на площадке у главной аллеи. Два десятка матросов и капельмейстер с усами, как у моржа, старательно выводили вальс, и кто-то рядом, кажется, даже принялся танцевать.

А чутье помогать не спешило. Шептало что-то, однако за руку не вело, как на Апрашке. Слишком много людей, и шума много — попробуй тут послушай. Я выбрался из толпы на середину аллеи и остановился перевести дух.

Прямо надо мной, на высоченном постаменте из розового гранита, стоял Петр Алексеевич. Не я, понятное дело, а государь. Пеший, без коня — попроще, чем на Сенатской — зато при шпаге, а под сапогом у него лежало чужое знамя. Бронзовый тезка глядел куда-то поверх голов, и лицо у него было серьезное, как и положено первому российскому императору.

Только мне вдруг почудилось, что не строгое оно, а скорее любопытное. Будто государь разглядывал меня сверху вниз и прикидывал, кто я такой и зачем пожаловал. И вот еще какая странность… Я отступил на шаг, потом на другой — и готов был поклясться, что бронзовые глаза движутся следом за мной.

Тьфу ты! Я моргнул, и наваждение пропало. Никуда бронзовый Петр не глядел, кроме как перед собой. И вовсе не на меня, а чуть в сторону — туда, где за деревьями искрился залив.

Я повернулся в ту же сторону. Там народу толпилось поменьше — ни офицеров, ни дам с зонтиками, ни прочих гостей. Только тень от старых лип да лавочки вдоль песка. До набережной оттуда оставалось еще саженей пятьдесят, а музыку наверняка было слышно ничуть не хуже, чем у самого памятника.

На одной из лавочек устроилась барышня. В ситцевом платье — простеньком, совсем не господском — и в платке, повязанном так, что из-под него не выбивалось ни единой пряди. Сидела она, сложив руки на коленях, и не шевелилась. Не читала, не глядела на гуляющих — просто слушала вальс.

Платье, значит, сменила. Умница. Сыщик, который выглядывает госпожу в мятом шелку, пройдет мимо и не оглянется… Хотя и не любой, ясное дело — я-то не прошел.

Я направился к ней, не торопясь, будто прогуливаюсь. Старался нарочно держаться за чьими-нибудь спинами, но когда между нами осталось шагов двадцать, барышня вдруг обернулась, вздрогнув.

И уставилась на меня огромными русалочьими глазищами.

На мгновение показалось, что она сейчас вскочит и кинется бежать. Но вместо этого Лада поднялась с лавочки, неторопливо поправила платок и пошла прочь по аллее — быстро, но все-таки шагом.

Сообразила — бегущую барышню в парке видно не хуже пожарной каланчи. За такой каждый обернется, не только те, что за бароновы деньги по всему Котлину рыщут. А тут — просто вспомнила, что опаздывает к обеду. Идет и идет, так сразу и не поймешь, куда и кто вообще такая.

Лада сделала всего пару шагов — и я едва не упустил ее из виду. По случаю жары в Петровский парк набилась, кажется, половина Кронштадта, и ситцевое платье в такой толпе пропадало сразу, стоило отвести глаза.

Догонять я, впрочем, пока не собирался. Свернул и забрал левее, чтобы оказаться между беглянкой и городом. На дорожке со стороны дальних ворот и улицы, куда ей по уму и следовало уходить. Лада заметила, на мгновение встала, озираясь — однако мешкала недолго. Другой дороги не осталось, и она пошла к пристани у залива.

Хоть явно идти туда и не хотела.

Прибавила шагу, оглянулась раз, потом другой — наверняка надеялась, что я потерялся среди белых кителей и кружевных зонтиков. Лада то и дело пропадала за чужими спинами, но видеть ее мне было уже не нужно. В затылке снова шевельнулось, как вчера на Апрашке, только теперь сильнее и ближе, будто кто-то держал за рукав и тянул за собой.

Лада дернулась было вправо, но потом сообразила, что я вижу, и уже чуть ли не бегом рванула вперед. К гранитному прямоугольнику, уходящему прямо в искристую воду, где вдоль причала качались катера, лодки и ялики, на которых прибывала в Кронштадт богатая публика.

Расстояние между нами снова увеличилось — вот только бежать отсюда было некуда.

И я пошел уже не торопясь. У пристани суеты было побольше, чем в парке, зато людей не так густо — и видно, как на ладони. Лада задела плечом какого-то мужика с корзиной, тот выругался ей вслед. Платок съехал с головы на плечи, черные волосы рассыпались по спине, а она даже поправлять не стала — отступила к самому краю, к ступеням, где под ногами плескалась вода.

И уже там, наконец, обернулась.

Глаза у нее были как у загнанного зверька. Узнала, конечно — видела меня у церкви в среду и теперь, видимо, решила, что я из людей жениха. Кому еще за ней по Кронштадту бегать? Лада попятилась, и каблук скользнул по мокрому граниту.

— Не бойтесь, сударыня. Я вам худого не сделаю!

Я шагнул вперед и медленно поднял руки, ладонями к ней — как к пугливой лошади подходил. Флотские у соседнего катера уже поглядывали в нашу сторону, и я их, пожалуй, понимал: мужик ловит барышню у воды, а она от него шарахается. Хорошо хоть одет прилично, да и выправку не спрячешь. Иначе давно бы получил в зубы и лежал носом в гранит — у моряков разговор короткий.

— Александра Ивановна… Ладушка! — Я понизил голос. — Вас ведь так зовут?

Огромные глазищи распахнулись еще шире, хотя вроде бы уже было некуда. Это имя русалке дали в реке, и человек с берега его знать не мог.

— Прошу, выслушайте меня,