Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

Я на мгновение даже опешил — с чего бы простому мужику разводить такие политесы? — но потом заметил, как водяной кивнул в ответ. Коротко и по-простому, будто соседу через забор. Видимо, эти двое друг друга знали, и уже не первый год и не второй.

Впрочем — чему тут, собственно, удивляться? Рыбак всю жизнь на воде, и отец его, и дед, небось, тоже. Дружить с хозяином реки им сам… Ну, бог, пожалуй, не велел, однако придется, если пустые сети тягать не хочется.

— Будь здоров, Ванюша. Человека на остров свезти надо. — Водяной указал рукой в сторону Кронштадта. — Да поскорее бы. Сделаешь?

Ванюша… Старик на вид был ровесником моей бабушки. Но тому, кто помнил на этом берегу варяжские ладьи, он, надо думать, казался мальчишкой. Может, водяной его в малолетстве из воды за шиворот вытащил — с тех пор и знакомы.

И долг за рыбаком, видимо, остался немалый. Он поглядел на меня, потом на залив и поскреб бороду. Мялся долго: видно, плыть ему совсем не хотелось, однако и отказать хозяину было никак нельзя.

— Свезу. Волна нынче сильная, неспокойно на воде. — Рыбак нахмурился, разглядывая полоску земли вдалеке. — Зато дойдем, небось, быстрее обычного.

Он тут же принялся сталкивать с берега лодку, и я вылез было помочь, но водяной придержал меня за рукав мокрыми пальцами.

— Отыщи мою Ладушку, — тихо сказал он. — Век тебе должен буду. Что передать ей — не забыл?

— Помню, батюшка, — улыбнулся я. — Непременно передам, если отыщу.

— Бывай, Петр. — Водяной помахал мне рукой. — Доброго пути!

Лодка уже плясала на волнах, тыкаясь носом в песок. Я уселся на скамью, и рыбак оттолкнулся от берега. Развернулся к заливу, отложил весло и взялся за румпель. Шли мы вроде и не резво, но парус едва успел набрать ветра — а водяной у берега за кормой уже сделался маленьким.

Будто и у его человека в руках была какая-то особая сила.

Первые версты три я даже радовался. Лодка у рыбака оказалась шустрая, хоть и как бы не самому хозяину ровесница, и шла ровно, нацелившись носом на остров вдалеке. Лахта ушла назад, а потом и берег сделался тонкой полоской, понемногу исчезая за кормой.

И вот тут-то меня и накрыло — только не волной, а чем похуже.

Сперва бросило в жар, так что сорочка под сюртуком враз промокла и прилипла к спине. Следом пробрало холодом до самых костей, хотя солнце жарило по-прежнему. И голова разболелась — посильнее, чем по дороге в Лахту в субботу.

Сердце колотилось где-то под горлом. Я ловил воздух ртом, как вытащенный на берег окунь, и назад тянуло, будто кто-то привязал к поясу веревку и наматывал ее на ворот там, у города за кормой. Хоть за борт прыгай и плыви обратно — до того стало тошно.

— Худо, барин? — Рыбак поглядел на меня и едва заметно поморщился. Видимо, решил, что изнеженного господина разболтало от качки. — Может, водички? Или чего покрепче?

— Куда мне покрепче, — выдавил я. — А воды давай.

Он зачерпнул жестяной кружкой из бочонка у мачты и протянул мне, не выпуская румпеля. Вода была теплая и отдавала деревом, но я выхлебал до дна и сразу попросил вторую. После нее малость полегчало: веревка никуда не делась, однако натянулась чуть слабее. Терпеть можно.

Не зря, выходит, леший предупреждал: дальше от города не суйся. А я сунулся… и не куда-нибудь, а прямиком в залив, где даже у воды хозяин, оказывается, другой, не тот, что на Неве и около.

Ну так что ж теперь? Не помру ведь, в самом-то деле. Да и осталось всего ничего: остров уже видать, и мачты на рейде торчат.

— Долго еще? — Я обернулся к корме.

И обомлел.

Рыбака у руля не было. На его месте сидел старичок в старомодном сюртуке, застегнутом на все пуговицы.

Я его сразу узнал. Видел у Черной речки, мельком, когда с Полоцким ездили к Головановой. А потом еще раз — на кладбище, над собственным телом, что лежало на камнях Сенатской. Тот же самый, даже саквояж кожаный никуда не делся — стоял на дне лодки прямо у ноги.

Старичок держал румпель, глядел на меня и улыбался.

— Вы кто? — спросил я пересохшими губами.

— А ты будто не знаешь, Петр Алексеевич, — Он покачал головой и чуть нахмурился. — Думал, обмануть меня выйдет? Не бывает такого. У нас, голубчик, все записано.

Рука — сухая и желтоватая, как у покойника — отпустила шкот, но парус даже не шелохнулся — лодка пошла дальше сама, ровно, будто по рельсам. А старичок бросил румпель, наклонился к саквояжу, щелкнул замком и принялся перебирать бумаги внутри, шевеля губами — прямо как писарь в участке.

Не торопясь и до того обыденно, что меня аж злость взяла. Повадился, старый хрен. То на Черной речке маячит, то на кладбище, а теперь вот посреди залива. Рыбака непонятно куда подевал и еще грозится. Ну поглядим еще, кто кого!

Я сунул руку под сюртук и нащупал рукоять «кольта».

— Ну вот, еще чего придумал, — Старичок даже не поднял головы от бумаг. — Думаешь, я со зла? И сам бы рад отпустить, — Он вздохнул и наконец посмотрел на меня поверх листка, — да не положено. Так что…

Объяснять старичок ничего не стал. Вместо этого убрал листы обратно в саквояж, приподнялся и протянул ко мне руку. Но достать не успел — над волнами со стороны острова прокатился грохот.

Старичок поморщился, как от зубной боли, глянул куда-то мне за плечо, по курсу лодки… и вдруг исчез. Не встал и не шагнул за борт, а просто пропал вместе с саквояжем.

На корме снова сидел рыбак.

— Вы как, барин? — спросил он встревоженно. — Задремали, гляжу. А как пушка ударила, так сразу и подпрыгнули.

— Задремал, да… — Я покрутил головой, разминая затекшую шею. — Не иначе.

Пушка, значит. В Кронштадте с пристани палят — в полдень, как в Петропавловской крепости.

Уж не знаю, как оно случилось, но полегчало сразу. Веревка за спиной еще чувствовалась, но больше не тянула, а разве что напоминала о себе. И чем ближе подходил остров, тем легче становилось дышать. А когда вокруг поднялись борта пароходов и барж, отпустило совсем, будто и не было ничего.

А старичок с саквояжем… То ли привиделся, то ли и правда был — кто ж его знает.

Рыбак бросил шкот на дно лодки, отпустил руль и взялся за багор. Места у самой