Сказочник - Хэля Хармон

Я обязательно вспомню. Глаза закрывались сами. Врачи, заметив мое пробуждение, сказали бы сейчас, что мне надо отдыхать.

На самом деле мне нужно было договорить. Со своим расщепленным сознанием.

Я хотела жить с этим жестоким мужчиной, так сильно напоминачшем мне меня саму. Хотела рожать ему детей. Но для этого мне надо было решить все свои вопросы. Собрать разрозненное сознание воедино. Иначе я никогда бы не стала хозяйкой своей жизни.

Эта битва для меня тяжелее, чем на пике агрессии погрузить в транс Костю. Это битва с самым грозным соперником. Со мной.

Так что я возвращалась к Олесе. На мост.

Место, где она вошла в воду, еще исходило речной пеной. Шум разверзшейся воды еще стоял у меня в ушах. Я все еще стояла на трамплине. Рядом со мной в венке из речных лилий стояла мама.

—Я благодарю тебя, мама,— начала я.

Мамины зеленоватые глаза смотрели на меня с болью и разочарованием.

— Благодарю, что научила жить, как люди. Ты учила меня так хорошо, что я почти забыла, какой была от рождения. Я поверила, что люблю их. Поверила, что мне с ними хорошо. Я знаю, что ты делала это, чтобы меня защитить. Но теперь я могу быть с теми, кто на меня похож. Со своими. Не жди, что я буду испытывать вину. Это не мое чувство — оно твое. Я лишь отраженный свет твоей души. Сама я… только поглощаю свет, мама. Я вспомнила об этом, пока смотрела на ту прекрасную рыжую реку. Благодарю тебя за эти знания. Но дальше я буду жить по-своему. Как просит моя душа. Даже если она черная, как бездна. Даже если у меня ее нет.

Мама склонила голову на бок, улыбнулась уголками губ и истаяла на ветру бестелесным призраком. Ушла в шелест камыша. Бликовать на водной глади. Следить, чтобы распустились все белоснежные пахнущие рекой лилии.

Я выдохнула. На трамплине мне было больше нечего делать.

Глава 32 ВТОРОЙ СУДЬЯ

Мария

В следующее забвение мне удалось провалиться только на рассвете. Сказочник дремал на диване около моей кровати. Развернул его так, чтобы лежать со мной голова к голове. Держать за руку. Постоянно отдавать свое тепло.

Я сжала его пальцы и остро вспомнила, как их стягивали мягкие кожаные перчатки. Как с них сыпалась земля. Земля, что пересыпала рубины на Аллочкинoм кольце.

Я прикрыла глаза. Чтобы открыть их под высоким черным небом. Ледяные звезды, космос, летящий прямо на меня. Я снова пришла в ту ночь, когда Сказочник увез меня с последнего Аллочкинoго праздника. Теперь я честно могла сказать себе: я это заслужила. Узнать его, привлечь его, невзначай положить пухлую руку Татьяны в небесном атласном рукаве на стол поверх его ежедневника. Чтобы понадобилось его возвращать. Чтобы оказаться не в том месте не в то время. Чтобы увидеть воочию то, что и так подозревала. Мягкий ворс пледа, на котором я лежала, не мог защитить меня от холода каменистой земли. Никто не мог меня защитить. Но холод меня никогда не тяготил.

Я была холодной. Я привычно монотонно мерзла. Только он, человек с обжигающе горячей кожей, и мог примирить меня с миром. Да, я все могла сделать сама. Да, меня научили отыгрывать по-человечески разные жизненные ситуации. Но я не хотела быть одна. Я созрела. Я уже царапала свой кокон изнутри. Я была готова играть в четыре руки.

Лесополоса. Желтый свет фар его внедорожника.

Безликая неасфальтированная дорога.

Я была укрыта его пиджаком. Я была в безопасности. Через несколько секунд я позволила себе сфокусировать зрение и подняться на ноги. Успокаивающе-теплый пиджак, хранивший тень запаха его тела, сполз с моих плеч. Руки были туго связаны спереди: очень мило с его стороны снять с меня ответственность за происходящее таким способом. Я усмехнулась и мысленно приравняла этот жест к цветам или приглашению в ресторан.

Сказочник стоял ко мне спиной. Копал яму. Вокруг не было ничего, мне нечем было его ударить. Но я определенно собиралась однажды его ударить. Удар за удар. Мой пульсирующий висок со смятой, криво рассеченной плотью требовал ответной меры. Да, Сказочник мне подходил. Но я должна была показать ему, где проходят мои границы. Они есть, и нарушать их нельзя было даже ему.

Сделав шаг вперед, я поняла, что он уже закапывал яму. Он хоронил Якова и ту женщину. Я увидела, как дернулась ее рука: она сжала пальцы. И через мгновенье на нее упала новая порция земли.

Я проводила флегматичным взглядом ее червиво-извивающиеся живые пальцы. Грубоватые. По этим пальцам я могла достроить, какой неприятной крестьянской формы должны были быть ее голени. Какой бесформенной, безобразной, бессмысленной кучей плоти ей предстою стать уже через каких-то пять-десять лет. Срезать этот подгнивший цветок по имени Алла сейчас было лучшим, что мы со Сказочником могли для нее сделать. Бессмысленная тварь. За прошедший вечер я ни разу не видела ее рот закрытым. Она либо что-то восторженно лепетала вдаликe, либо просто стояла, слегка уронив нижнюю челюсть.

Род человеческий ничего не потерял.

Я опустилась на колени: воспитание, которое дала мне моя дальновидная мать, требовало, чтобы колени подгнулись. Обычная девушка должна быть уничтожена этой сценой. Каменная крошка грубо впилась в кожy через тонкую ткань платья.

Сказочник продолжал свое дело, стоя ко мне спиной. Через некоторое время он повернулся. Все. С Аллой и Яковом — все. Я вас не знала. И, честно говоря, мне не жаль. Прощайте.

***

В фуршетном зале, где Таня представила меня Сказочнику, давно погасили свет. Высокие круглые столики притулились вдоль стен под чехлами. Как зеркала в доме покойника.

Под тусклой голубоватой, как будто кварцевой, ночной подсветкой мы с Аллой стояли вдвоем. Она держала рот восторженно приоткрытым.

Когда я конструировала в своем подсознании ее копию, я лишила ее этой привычки. Выражение дебильности, которое этот рот–полумесяц придавал ее лицу, стало бы меня отвлекать и раздражать.

Но сейчас мне нужно было поговорить с оригиналом. Как должен звучать ее голос, я точно не знала, слышала его на той вечеринке как определенные ноты в общем гомоне. Так что голосом я ее наделю произвольным.

— Привет.— Алла сжимала бокал красного вина в крупноватой кисти. Рубины кольца ловили кварцевый свет идеальными гранями.— Ты Мария Соболева, да? Я читала