Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

— Господь милосердный, — пробормотал капитан.

Он поднял руку, сложил пальцы перекреститься — да так и застыл.

С залива шла волна. Огромная, в три этажа, если не больше. Она не катилась во всю ширь, а вздыбилась горбом и мчалась прямо к нам, словно ее кто-то нарочно нацелил. Военные корабли на рейде подбрасывало, как ореховые скорлупки, а пароход под немецким флагом накренило так, что я на миг решил — перевернется! Не перевернулся. Но его капитану сейчас, надо думать, было уже не до Любека.

Пристань опустела в считанные мгновения. Кто-то закричал, дамы подхватили юбки, и толпа разом кинулась к парку. Матросы бросили меня, не сговариваясь, и я едва не клюнул носом в гранит. Один из тех, что вытаскивали Ладу, схватил ее за руку и потянул за собой, но она не тронулась с места. Стояла на ступенях мокрая и смотрела на волну. Знала, видимо, что бежать некуда.

Матрос дернул еще раз, плюнул и припустил за товарищами.

Остался только капитан. Стоял, задрав голову, и смотрел, как надвигается вода. Смотрел и я, и в какой-то момент показалось, что гребень волны складывается в черты: глаза, кустистые брови, нос, борода, заплетенная в косицу. Лицо знакомое, немолодое и очень, очень сердитое.

— Спаси, Господи, люди Твоя, и благослови достояние Твое… — забормотал капитан, все так же глядя вверх.

Вампиры дружно дернулись, даже барон. А Елизавета Генриховна развернулась к капитану.

— Пошел прочь отсюда! — рявкнула она.

Голос у старухи был совсем не тот, что минуту назад — лязгнул, как пушечный замок. Глаза полыхнули алым, и капитан смолк на полуслове. Потом опустил руки, развернулся и пошел в сторону парка, куда уже удрали остальные. Как во сне шагал — ровно и неторопливо.

Когда волна рухнула на пристань, людей на ней уже не было.

Меня, пожалуй, тоже можно не считать.

Первым подхватило катер. Приподняло, как игрушку, и приложило бортом о гранит, так что дерево треснуло — и потащило прочь, в серую муть. До нас вода дошла мгновением позже, но уже без прежней силы — оттого и не смыла. Только ударила под колени, и я пошатнулся, однако устоял. Волна прокатилась по ногам и схлынула, как не бывало.

Ботинки только намочило — какой уже раз за сутки.

А на краю пристани уже стояли плечистые фигуры — где-то дюжина. Впереди всех старик водяной, в той же нерпичьей жилетке и с сетью на плечах, а за ним дружина. Ростом его воины уступали тем, что я видел утром у морского хозяина, и рогатых шлемов они не носили, но тоже были господа серьезные.

Бледные, с синевой, кто с бородой, кто без, в мокрых рубахах с налипшей тиной. И каждый держал оружие: топоры, мечи, у одного был кистень, у другого и вовсе рыбацкий багор. Где камень, где кость, а где и металл, тусклый и позеленевший от воды. У двоих я разглядел самое настоящее железо, рыжее от ржавчины.

Как же они вообще его в руки взяли, не положено ведь? Хотя… такие мечи вода, видать, уже наполовину себе забрала.

Вояки грозно зыркали по сторонам, будто только и ждали, на кого бы броситься. А водяной не глядел ни на вампиров, ни на меня. Только на мокрую до нитки фигурку на ступенях.

— Ладушка…

Она застыла. Водяной протянул руку и шагнул вперед, громыхнув по граниту сапогами. Лада заозиралась, будто искала, куда спрятаться, и попятилась ко мне. Вцепилась в локоть обеими руками, прижалась и взглянула снизу вверх, жалобно, как ребенок, который потерялся на ярмарке.

— Не бойся, — улыбнулся я. — Сказал не обидит, значит, не обидит, а у него слово крепкое. — Я осторожно взял ее за плечи и чуть развернул. — Неужели сама не видишь? Он за тобой вон куда пошел. В чужую вотчину.

Водяной остановился в паре шагов. Руку опустил, однако глаз с Лады так и не сводил.

— Весьма трогательно, — проговорил барон.

Если он и опешил, то лишь ненадолго. Елизавета Генриховна за его плечом разве что не дрожала, Рагозин так и стоял бестолковым теленком — а этот держался. Надо думать, за свои бог знает сколько лет видал чего и пострашнее.

— Весьма, — повторил барон. — И все же вынужден разочаровать вас, судари: Александра Ивановна уже согласилась стать супругой моего протеже, и этого не изменить. — Он повернулся ко мне всем телом. — Надеюсь, вы не собираетесь более нас задерживать?

— Я — ни в коем случае, — ответил я. И усмехнулся, взглянув на водяного. — За остальных, впрочем, сказать не берусь.

— Только тронь, упырь. — Тот опустил ладонь на топор. — Враз без руки оставлю.

У ступеней снова плеснула вода, и дружина тут же подняла оружие — все разом. Утопленники шагнули вперед и обступили вампиров полукольцом. Кто-то перехватил поудобнее багор, у кого-то в руке тускло блеснул меч, а ржавое железо оказалось как раз напротив Рагозина. Тот попятился, и Елизавета Генриховна схватила его за руку.

А барон так и стоял, словно ему ботинки к пристани гвоздями приколотили.

— Что ж, вижу, у нас тут имеется некий… правовой казус, — проговорил он. — На счастье, среди нас есть тот, кто вправе говорить от имени государя императора. — Он снова уставился на меня. — Вы ведь не допустите, чтобы над законопослушными гражданами совершили самосуд?

Я не ответил. С одной стороны, допустить очень даже хотелось. Но с другой…

Впрочем, подумать я толком не успел. Ветер с залива налетел снова — еще холоднее, чем прежде. Прошелся над пристанью, ударил в лицо мелкой моросью, и в его вое вдруг проступили слова.

— Довольно! — Голос шел отовсюду разом. — Вы оба у меня в гостях!

Баронова свита в виде тетушки и племянника заозиралась. Сам Штиглиц разве что чуть приподнял бровь, а водяной, кажется, и вовсе нисколько не удивился. Только вздохнул протяжно, поморщился, как от зубной боли, и повернулся к заливу.

— Поутру я сказал тебе, старик, — продолжал голос. Ветер гнал по воде рябь, и слова катились вместе с ней между катерами и яликами до самого берега. — Приходи с хирдом или не приходи вовсе. И вот ты здесь, и хирд твой при тебе. Так скажи: ты явился решить наш спор, как решали отцы?

— Нет, — ответил водяной. — Пришел забрать свое. Заберу и сейчас же уйду.

Он шагнул было к Ладе, но потом глянул на меня и снова нахмурился. Будто сам не знал, чему сейчас следовать — новому закону или праву, что куда старше и меня, и нынешнего государя, и самого петровского Регламента. В глазах у