Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

— Не хотел бы, да придется, видать. — Водяной снова положил ладонь на топор. — Я в твою вотчину пришел, мне и отвечать. Своей головой, не чужими. — Он прищурился. — Ну что, малек, выйдешь против меня? Погляжу хоть, чего ты без дружины стоишь.

Морской хозяин рассмеялся. Громко, раскатисто, запрокинув голову так, что белобрысая грива рассыпалась по чешуе на плечах. Бородачи за его спиной загоготали следом, и даже волны вокруг пристани вдруг зарябили, будто всеобщее веселье добралось и до воды.

— Мальком меня не звали с тех пор, как на этом острове жили одни тюлени и чайки, старик, — проговорил он, отсмеявшись. — Но будь по-твоему. Ты бросил вызов, и я его принимаю. Пусть будет хольмганг.

— Хольмганг! — хором откликнулась дружина — так, что у меня заложило уши.

Водяной хмыкнул в бороду, а потом и сам рассмеялся, но совсем иначе. Тихо, по-стариковски, качая головой.

— Где ж ты такое слово взял? — спросил он. — У нас отродясь не было.

Я тоже слышал впервые, но и без перевода было понятно: господа собираются друг друга бить — то ли до смерти, то ли пока один не свалится. Дуэль, по-нашему.

Дело, надо думать, противозаконное, но когда сходятся двое, третьему лезть не принято. В Закаспии офицеры из соседней роты так же сговорились за палатками, а батальонный на другое утро будто оглох и ослеп разом. И уже потом только посадил дуэлянтов под замок недели на две — хорошо хоть оба живы остались.

— Славный обычай, — сказал морской хозяин. — Двое приходят, а уходит один. Завтра, как встанет солнце, на берегу у той воды, что мы прежде делили. На земле, старик! — чтобы никто не сказал, что я решил биться у себя дома. — Острие меча снова указало на Ладу. — И пусть она достанется тому, кто останется стоять.

Один из местной дружины — здоровенный, с косицами в бороде и топором на плече — шагнул вперед. На дне он, судя по виду, прожил подольше, чем стоит Петербург.

— В наши времена на шкурах бились, — буркнул он. — Чтобы не удрал никто.

— А если кровь на шкуру упала — за нее цену серебром платить положено, — добавил второй.

— Мне серебро ни к чему, старик. — Морской хозяин даже не обернулся к своим. — Я приду за твоей головой.

— Поглядим, малек. — Водяной огладил бороду. — Говоришь ты красиво, а как дерешься — это мы завтра поглядим.

Меч морского хозяина опустился, а следом и его воины опустили щиты, а утопленники водяного — топоры и багры, хоть и не все разом. Ветер над заливом стих, дождь поредел до мороси, и в тучах над Кронштадтом проглянуло солнце — хоть и самую малость пока, бледным пятном.

Решили, значит.

Дружины, только что готовые резать друг друга, сошлись у ступеней и загудели. Бородач с косицами что-то втолковывал утопленнику водяного, тыча пальцем то в гранит, то в собственный щит. Тот кивал, скреб в затылке и, судя по лицу, торговался. Кто подает оружие, сколько и какого брать, что делать, если сломается меч… Говорили без всякой злобы, по-соседски.

Оно и понятно. Сколько лет они друг у друга под боком? Не сто, не двести — поболе, пожалуй. А может, и живыми еще знались: ходили на ладьях одной дорогой и то ли рубились где-нибудь на берегу, то ли пировали за одним столом. А то и все разом по очереди — у варягов так оно и водилось.

Я постоял рядом, послушал и отошел.

Народ с набережной, оказывается, удрал не весь. У деревьев Петровского парка темнели фигуры — я разглядел фуражки, чей-то зонт и стайку мальчишек за деревьями. Приблизиться никто не решался, однако и уходить не спешили.

Глаз немного, дюжины две, но и того довольно. И как теперь людям объяснить, откуда в заливе волна в три этажа, а на пристани полсотни мокрых мужиков с щитами, топорами и копьями?..

Ладно, не до того сейчас. Пусть его высокородие думает — у него голова большая.

Лада стояла там же, где я ее оставил, у края ступеней, мокрая с головы до ног. Ее трясло мелко и часто, так что зубы постукивали. Хоть и июнь, а в заливе, поди, не жарко, и греть ее теперь некому и нечем. Жених ушел, не оглянувшись, а водяной тут, пожалуй, не помощник.

Я подошел, на ходу стянул сюртук и накинул ей на плечи. Лада закуталась, съежилась и будто стала еще меньше, хотя и так некуда уже было. Но исподлобья взглянула с благодарностью.

И снова уставилась мимо меня, через всю пристань — туда, где стоял водяной. Он будто почуял ее взгляд, обернулся и посмотрел в ответ. Борода с косицей дрогнула, и я не сразу понял, что старик улыбнулся. Только неуклюже как-то, словно и вовсе разучился — или сам даже взглянуть боялся на свою Ладушку.

— Вот видишь? — Я легонько тронул ее за плечо. — Говорил же я — хорошо все будет.

— Увы, Петр Алексеевич, — раздался за спиной знакомый голос. — Я не был бы так уверен.

Я обернулся. Барон стоял в нескольких шагах. Никуда он, выходит, не ушел. Отступил только до первых деревьев в парке, посмотрел оттуда, а теперь вернулся так тихо, что ни я, ни Лада не услышали шагов. Бледное солнце понемногу пробивалось сквозь тучи, и наши тени протянулись по граниту — но у его превосходительства тени не было.

На Ладу он даже не взглянул. Смотрел мимо, туда, где у ступеней гудели дружины, и в глазах у него появилось то, чего я не видел ни утром в гостиной, ни здесь, на пристани.

Любопытство. И за ним — еще что-то, будто старый кровосос уже вовсю считал в голове, как прежде считал барыши и средства, которые отдавал на благотворительность… Вот только здесь благотворительностью даже не пахло.

— Но, пожалуй, это все же лучший исход, — продолжил он. — Едва ли кто-то хочет, чтобы двадцать четвертый год повторился.

Я сперва даже не понял. Потом сообразил, и по спине пробежал холодок.

Наводнение — то самое, про которое в Петербурге до сих пор вспоминают. На иных домах и теперь видны отметины, докуда поднялась река — выше человеческого роста.

В гимназии нам задавали читать «Медного Всадника», и я, помнится, зевал над тем, как Нева идет на город, будто неприятель на приступ. А Пушкин, получается, то ли угадал, то ли и взаправду знал, что город терзали не ветер и не стихия, а