Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

Перед глазами тут же встал сторож со Смоленского — тот, которому я по глупости вручил монетку — и вспомнилась его история про плывущие по аллеям кладбища гробы.

— Принято считать, что виной всему был ветер. — Барон чуть склонил голову. — Ветер и в самом деле был. Однако истинная причина трагедии, друг мой, в том, что наши морские соседи не признают никаких договоров с людьми.

— Как это — не признают? — удивился я.

— Когда государь Петр Алексеевич, ваш царственный тезка, издал Регламент, у него были лишь устье Невы да этот остров. Оба берега залива еще принадлежали шведской короне. — Барон развел руками, словно извинялся. — И отец нынешнего хозяина никакой клятвы не дал.

— А сын?

— Сын унаследовал не только вотчину, но и отцовское упрямство. Как вы уже, впрочем, и сами могли заметить, — усмехнулся барон. — И осенью двадцать четвертого года он решил, что воды за устьем Невы тоже принадлежат ему. Наш старик рассудил иначе.

И с чего бы это его превосходительство так разговорился? Четверть часа назад он едва не натравил на меня Рагозина, а теперь рассказывает, как старому приятелю за чаем. Большой тайны во всем этом, надо думать, нет — семьдесят лет назад дело было, однако я уже давно привык, что у особых граждан бесплатно не допроситься даже снега зимой.

Задумал что, не иначе, скотина клыкастая.

— Я тогда уже жил в Петербурге. — Барон поправил ворот сюртука. — Тела находили до самой весны. Под мостами, в подвалах, во льду у Галерной гавани. Вода, видите ли, отдает не сразу.

Сказал ровно, без всякого выражения, как говорят о погоде на прошлой неделе.

А я только сейчас сообразил, что эту историю уже слышал — от самого водяного утром у Лахты. И подумал тогда еще — тоже мне война, если по полсотни человек… ну, утопленников, то есть, с каждой стороны. Порубили друг друга среди волн, потом разошлись, кто сумел — и дело с концом.

А было все не так. Тогда, в двадцать четвертом, залив встал стеной и пошел на город. И после боя дружины водных владык не поредели, а пополнились, пожалуй — столько в реке осталось мертвецов.

Старик не забыл. Потому и вызвался драться с морским хозяином один. И не только за Ладу встал, но и за город, до которого ему и дела никакого быть не должно.

Я поглядел на залив. Серый, присмиревший и с бледным пятном солнца на ряби, он лежал так, словно не поднимался полчаса назад стеной в три этажа.

А ведь это я, получается, всю эту кашу заварил. Не сам, понятное дело, но знал ведь, что не выдержит водяной, если Ладу почует. Позвал его… а заодно и морского хозяина. Оба пришли — и вот оно как все вышло.

— Ну, теперь-то такого не будет. — Голос у меня почему-то оказался хриплый, будто чужой. — Сойдутся вдвоем, и там уж…

— Разумеется. От всей… от всего сердца, — поправился барон, — желаю нашему другу победы. Выйти одному против самого хозяина моря — на такое решится не всякий. Признаться, я восхищен.

Он смолк и только теперь посмотрел на Ладу. Уже не как прежде, а иначе, будто никак не мог сообразить, как же так получилось, что она и без голоса едва не стала причиной еще одного наводнения — прямо посреди лета.

— Впрочем, история знает немало примеров того, как из-за женщин начинались войны, — усмехнулся барон. — Люди, водяные… Не так уж мы друг от друга отличаемся.

Лада шагнула мне за спину и прижалась, обхватив обеими руками. Ее снова трясло, и теперь уже не от холода.

— Прошу прощения, ваше превосходительство. Барышне нужно согреться.

Я развернул Ладу за плечи и повел прочь по пристани, подальше от этой улыбки. Оглядываться не хотелось, но все-таки не выдержал, посмотрел назад. Барон все так же стоял, сцепив руки за спиной, и разглядывал морского хозяина.

А тот возвышался над пристанью. Смотрел куда-то вдаль, распуская гриву по ветру, и разве что на солнце не щурился, будто завтрашний хольм… — или как там? — его нисколько не беспокоил. Оно и понятно: Нева — река, пусть и большая, а за ним все море, сколько его есть, до самой Швеции, если не дальше. Силен, собака такая.

Туго завтра водяному придется. Еще как туго.

Ладу я оставил шагах в двадцати, на виду — разговор был не для барышниных ушей. Она не спорила: уселась на тумбу, подобрала ноги под мокрый подол и закуталась в сюртук по самый нос.

Дружинники по-прежнему толковали у ступеней, только тише. Морской хозяин на них разве что поглядывал изредка, а водяной и вовсе отвернулся — сидел на нижней ступени пристани, там, где гранит уходил под воду. Руки на коленях, топор рядом на камне, с сети на плечах капает — уже целая лужица вокруг натекла.

Устал старик. Чужая вода — она, видно, силу тянет, а не дает.

— Спасибо, батюшка. — Я спустился и сел рядом на мокрый гранит. — Выручил. Без тебя меня бы, пожалуй, прямо тут в расход пустили.

— Тебе спасибо, Петр. — Водяной даже головы не повернул. — Упыри ж не по твою душу пришли. Увезли бы Ладушку, и дело с концом. А теперь уж не заберут.

— Только как бы хуже не вышло, — вздохнул я. — Сумеешь одолеть?

Водяной пошевелил сапогами в воде, и рябь послушно разбежалась кругами. Ответил не сразу — то ли соображал, то ли даже говорить уже тяжело стало.

— В реке сумел бы, — сказал он. — Да и тут, в море, пожалуй, тоже. У малька сила, но у меня опыта побольше, меня вода слушает. А на берегу — как знать.

— Так он поэтому хочет на суше драться? — догадался я. — Хитрит?

— Кто ж его разберет. — Водяной со вздохом пригладил мокрую бороду. — Там обоим тяжело будет. Только он молодой, а меня годы-то уже не те. Но рука топор пока держит — может, и справлюсь.

Я посмотрел на морского хозяина. Тот возвышался над своими вояками на целую голову. Как бы не с Тойво ростом, и силы, надо думать, нечеловеческой — что в воде, что на суше. И ходит по граниту легко, хотя доспех на нем. Не сталь, конечно — чешуя, но и той столько, что иной человек под такой тяжестью и шагу бы не ступил.

— А если не справишься, батюшка? — спросил я. — Что тогда?

— Тогда помру.