Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

Оказалось, что ни разу и не слышал — по-настоящему.

Первая певица Императорского театра, та самая девица Иванова с литографии, сидела на валуне в одной мокрой рубахе и пела. Не выводила, не красовалась, а будто рассказывала, тихо и бережно, кому-то одному. И каждое слово звучало так, словно его придумали только сейчас, для этой ночи и этого берега.

И все замерли. Черт с кружкой так и не донес ее до рыла. Шиш с подносом застыл посреди шага на одной ноге. Михаил Иваныч опустил полотенце, и даже костры притихли, будто и огню хотелось послушать.

Песня лилась, будто река, расходясь над волнами вдоль берега. В избе у Яги этот же голос тащил меня за шиворот, как приказ. А теперь не тянул никуда — ни в воду, ни к себе, однако не слушать его было нельзя.

Да и не хотелось.

Рядом шмыгнул носом Тойво. Стоял, и по щеке у него ползла слеза. Всего одна, но здоровенная, под стать хозяину. Утирать он ее не стал — руки шкатулкой заняты.

Тонкими ветвями я б к нему прижалась

И с его листами день и ночь шепталась…

Водяной стоял у валуна. Смотрел на Ладу снизу вверх, не отрываясь, и лицо у него сделалось молодое, растерянное и совсем не хозяйское. Лушка прижалась к моему боку еще сильнее, Полоцкий перестал крутить трость, а Матрена держала его под руку и беззвучно шевелила губами, подпевая.

Последнее слово повисло над водой и растаяло. С минуту никто, казалось, и вовсе не дышал — но потом все-таки нашелся смелый.

— А повеселее можно⁈ — заорал из-за спин тонкий голос.

Чертенок во фраке, тот самый, с «горько», подпрыгивал на месте, чтобы заметили. Михаил Иваныч, не оборачиваясь, протянул ручищу к его затылку. Но тут Лада рассмеялась. Звонко, во весь голос. Впервые за год, а может, и за все шестьдесят с лишним. И махнула чертенку: можно!

Она приподнялась на валуне, раскинула руки и прыгнула. Плюхнулась в воду, подняв брызги до самых костров, прямо на руки водяному. Тот поймал ее, а Лада вынырнула из объятий, мокрая с головы до пят, тряхнула волосами и грянула:

Ах вы, сени, мои сени,

Сени новые мои!

И куда только подевалась примадонна? Теперь пела девка из деревни — звонко, с присвистом. Во все горло, так что эхо отскакивало от сосен. Берег подхватил со второго куплета и заорал так, что услышал, пожалуй, даже государь в Петергофе, через залив.

Черти пустились вприсядку. Утопленники гудели и бухали в такт топорами о щиты. Русалки лупили ладонями по воде, и брызги взлетали серебром. Матрена притопнула, подбоченилась и потянула за собой Полоцкого, а его высокородие, к моему изумлению, пошел.

Одна плясовая сменилась второй, потом третьей, а кому-то и этого показалось мало. Чертенок во фраке разбежался и перемахнул через самый большой костер. Приземлился, стукнув копытами, и только тогда заметил, что за ним дымится хвост. Тут же завопил, закрутился волчком, и двое утопленников без лишних слов подхватили его под мышки и унесли в Разлив тушить.

Все вокруг расхохотались, а я… Я вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь не оттого, что весело, а потому что все улыбаются.

Не сходилось что-то. Вот хоть убей — не сходилось. Понять я пока не мог, но царапало, как гвоздь в сапоге: идти вроде можно, а забыть уже не получится. Так и на Гороховой еще бывало, когда свидетель рассказывает складно и без запинки, и только одно слово стоит не там. Сразу его и не заметишь, а потом, уже дома за чаем, вдруг вспомнишь и встанешь с кружкой посреди комнаты.

Я тряхнул головой. Праздник, ночь, все живы, все поют. Лада вон смеется в воде, и голос у нее такой, что сосны слушают. Чего еще надо? Радуйся, Булатов, раз в кои-то веки вышло по-хорошему.

Только радоваться не получалось.

Я поискал глазами скамью у воды. Яга сидела там же, где ее оставили. Клюку прислонила рядом, а в руке держала калач со стола Михаила Иваныча и неторопливо отламывала по кусочку. На гулянье она смотрела, но вполглаза — снисходительно и без особого интереса.

И когда я подошел и опустился на край скамьи, не повернулась даже, только чуть подвинулась, освобождая место.

— Бабушка, — начал я негромко, — я вот чего не пойму: как оно так получилось? На берег Ладе больше дороги нет. Не держат ноги, я сам видел. Значит, вышел срок, и в воду вернулась, как положено. — Я задумался, подбирая слова. — Уговор был — если успеет замуж до Купалы, тогда все при ней останется, и голос, и ноги. А тут только…

— Сообразил — так молчи, — оборвала Яга.

Сказала спокойно, и на меня даже не взглянула. Отщипнула еще кусочек калача, бросила в воду, и какая-то мелкая рыбешка тут же плеснула, схватив угощение.

— Так точно, бабушка, — отозвался я. И все-таки не удержался: — Но это что ж тогда… подарок, получается? Или теперь тебе кто должен останется?

— Может, и подарок. А может, и нет. — Яга наконец повернула голову, и глаза в морщинах блеснули, как две бусины. — Не твоего ума это дело, Петруша. Ты бы лучше о своих долгах подумал.

— О каких… долгах?

— А о тех самых. — Яга отряхнула крошки с передника. — Тебе ведь тоже кой-чего обещали. А такие долги, голубчик, сами не приходят.

Обещали… Кто мне чего обещал? Я перебрал в голове последние две недели. Водяной клялся быть должником, Полоцкий грозился посадить под замок. А еще…

— Ну, хватит тебе думать. — Яга легонько ткнула меня локтем в бок. — Чем со старухой лясы точить, делом бы лучше занялся. Вон какая красавица скучает.

Я взглянул, куда она показала. Лушка стояла у крайнего костра, и вокруг нее уже вились двое чертей. Один, рогатый и вертлявый, в жилетке с чужого плеча, что-то нашептывал ей и скалился. Второй, покрупнее, топтался рядом и делал вид, что просто греется у огня.

— Смотри — утащат девку. Черти рылом не вышли, зато гонору им хватает. Времени зря терять не будут. — Яга усмехнулась. — Не то что ты.

Я поднялся. Постоял, глядя на старуху сверху вниз. Мог ведь еще спросить: про долги, про подарок, про то, кем или чем мне дозволено ходить через мертвую воду. Вдруг ответит?

Мог спросить. Но не стал — развернулся и пошел к костру.

Вертлявый в жилетке заметил меня первым. Осекся на полуслове и разом