Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев
Я смотрю на спящего что лежит на небольшом возвышении. На вид — обычный молодой человек примерно лет двадцати, тонкие черты лица, высокий нос, длинные волосы раскиданы по изголовью. И это — Сын Неба, правящий Император Тоба? Ничего грозного в нем нет, ничего впечатляющего, но синяки на теле моей химэ говорят об обратном. Некоторое время я колеблюсь, стоя над ним. Что я тут делаю вообще? До этого момента меня вел чистый азарт, я оправдывала себя сперва тем, что надо провести рекогносцировку, узнать, что и как, выведать как тут охрана организована, возможно ли скрытно проникнуть и так же скрытно — уйти. Потом, когда я все увидела и узнала, мне захотелось проверить все лично, словно бы меня кто-то под локоть толкнул «а ты попробуй». И я — попробовала.
И я прекрасно знала зачем я тут. К предплечью правой руки, к самой коже у меня была примотана заколка, прощальный подарок Мамочки Фудзино, та самая — с ракушкой на навершии, что так удобно ложилась в руку. Почему именно заколка? Да потому что удар ножом будет виден сразу же, вся страна на уши встанет в поисках убийцы, и я попаду под подозрение в первых рядах, может быть, чернь и верит «Песне Кровавой Полуночи» и легенде о Синигами Мибодзин что создал Господин Сякухати, но есть и те, кто был в ту ночь в Павильоне Весенней Луны, те кто знают, как выглядят ранения от моего айкути. А заколка Мамочки это, по сути, стилет, кровь на ране запекается почти мгновенно, раневое отверстие маленькое.
Почему заколка примотана к предплечью моей правой руки? Во-первых, потому что к левой примотан мой айкути, так что свести руки, нащупать рукоять и развести — со стороны покажется что я из кулака левой достаю нож. А во-вторых, потому что несмотря на жаркие ночи металл всегда кажется холодным при касании. Все это время граненное острие впитывало мое телесное тепло и когда я возьму его в руки и осторожно вложу лежащему в ухо — он не проснется от холодного прикосновения. Все что мне останется сделать — навалиться всем телом на рукоять-ракушку, прислушиваясь к хрусту под моими руками… и если я все сделаю верно, то даже агонии не будет, тело мгновенно ослабнет, разве что небольшая судорога пройдет. Если вы глотку кому перережете — то ждите агонии, человек выгнется в дугу, заскребет ногами, схватится за разрез руками и вообще устроит безобразную сцену, разбрызгивая кровь и пытаясь бороться с неминуемым. А когда разрушаются нервные узлы в мозгу — тело не успевает среагировать.
Так что все что мне нужно — это поднести левую руку к правой и нащупать навершие Мамочкиного подарка…
Пальцы уже касаются бинтов на предплечье, когда снаружи, со стороны закрытой галереи Сэйрёдэна, вдруг доносится глухой, встревоженный гул, раздается шум голосов.
Тяжёлые, уверенные шаги, под которыми кипарисовые половицы веранды стонут и прогибаются, давая знать, что кто-то идет. Слышно, как в соседнем отсеке мгновенно слетает сон с дежурных фрейлин: шорох сминаемого шёлка, испуганный женский вдох, глухой стук лбов о циновки и чей-то низкий, властный голос, бросающий короткое:
— Прочь. Всем выйти во внешний коридор.
Ксо.Ксо, ксо, ксо!
Мышцы срабатывают быстрее мысли. Я даже не убираю руку от рукава — просто разворачиваюсь на пятках, в два бесшумных прыжка оказываюсь под свисающим концом верёвки, хватаюсь за узелки на ней и на одних руках, поджимая ноги к груди, взлетаю обратно под потолок.
Внизу уже с сухим треском раздвигаются деревянные створки Ёру-но отодо. Я переваливаюсь животом на широкую стропильную балку, одним лихорадочным рывком выбираю наверх верёвку, бесшумно задвигаю на место секцию потолочной решётки — и лишь тогда позволяю себе замереть, глядя вниз сквозь узкую щель между лакированными рейками.
В Ночную опочивальню Императора, даже не подумав снять у порога мягкую парчовую обувь и опираясь на резной посох с колокольчиками, входит Старый Пердун.
Совсем один. Без стражи, без камергеров, без своего личного секретаря Рыбоглазого. В длинном тёмно-багряном одеянии буддийского патриарха, наброшенном поверх ночного шёлка, он кажется в полумраке спальни огромным сгорбленным коршуном, залетевшим в голубятню.
Подходя к ложу, старик не кланяется и не произносит ритуальных приветствий. Он просто поднимает свой посох и концом древка бесцеремонно сдергивает шёлковое одеяло с плеча спящего Сына Неба.
— Просыпайся, — глухо и буднично бросает Ширакава. — Хватит дрыхнуть, разговор есть.
Тоба вздрагивает всем телом, судорожно вскидывается на подушках, слепо шаря руками по постели и хлопая заспанными глазами. Без своей высокой лакированной шапки-канмури, в сбившейся набок нижней рубахе, взмокший и растрёпанный, он выглядит жалко и нелепо — и я сверху отлично вижу, как при виде нависшего над ним отца по лицу молодого Императора пробегает привычная, вбитая с детства тень смятения и страха.
Именно поэтому старик и припёрся сюда глубокой ночью. Не только чтобы избежать лишних ушей и утренних пересудов во дворце — нет, Старый Пердун просто обожает заставать людей врасплох и ставить их в неловкое положение.
Некоторое время в опочивальне стоит такая густая, вязкая тишина, что слышно, как потрескивает пропитанный маслом фитиль в бронзовой плошке у изголовья да шуршит за деревянными ставнями предгрозовой ветер. Тоба сидит на разворошённых шёлковых тюфяках, судорожно прижимая к груди сбившийся ворот нижней рубахи, и никак не может сфокусировать взгляд, спросонья он ещё не понимает, дурной ли это сон или наяву, а Ширакава не спешит помогать ему прийти в себя. Старик вообще никуда не торопится: он медленно, с кряхтением опускается прямо на край императорского помоста-чёдай, без всякого почтения сминая тяжёлой парчой белоснежное покрывало, ставит свой резной посох между колен и складывает на набалдашнике сухие, узловатые руки.
— В-вы?.. — голос Тобы наконец прорезается, но звучит тонко и жалко, срываясь на петушиный фальцет. Он судорожно сглатывает, косясь на тёмный проём раздвинутых дверей, за которыми в коридоре не видно ни единой живой души. — Государь-отец⁈ Что вы здесь делаете в такой час?.. Где стража? Почему мне не доложили⁈ И… что вообще тут происходит?
Ширакава отвечает не сразу. Сначала он поворачивает голову к бронзовому светильнику, долго смотрит на неровный язычок пламени, словно размышляя, стоит ли вообще тратить слова на это недоразумение, и только потом переводит тяжёлый, немигающий взгляд обратно на