Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев
— Потому что я велел им убраться вон, — ровным голосом говорит он, не снимая рук с навершия своего посоха. — Сядь прямо и подбери подол, смотреть тошно.
В тусклом свете ночника видно, как бледное, со следами вчерашних белил лицо Тобы медленно заливает густая, некрасивая краска стыда. Первым его движением — привычным, вбитым с самого детства — оказывается желание съёжиться и спрятать босые ступни под одеяло, но вдруг он словно вспоминает что-то, судорожно выпрямляет спину и упрямо, по-мальчишески вздёргивает подбородок. В глазах вспыхивает огонек и я его понимаю, я сама пыталась наладить караульную службу чтобы «кто бы не встал перед тобой, будь то сам Будда — не пропускай его!», а тут Императорская Стража склонилась перед его отцом, да я бы после этого такую головомойку устроила всем ответственным лицам, что мама дорогая! Развели бардак в танковых войсках, понимаешь, пропускают кого не попадя! Могли бы и у дверей Старого Пердуна остановить, просто задержать, дать Тоба себя в порядок привести, а не так, что его из постели, сонного, как сопляка выдергивают… тут кто хочешь вызверится.
— Я — правящий Император, Государь-отец! — с натужной, звенящей гордостью произносит он, и по тому, как неестественно-торжественно звучит эта фраза, сразу понятно, что слова эти не его собственные, а бережно и не раз вложенные в его уши кем-то другим. Лично я ставлю на эту лисицу Рэнку. — И в моих покоях никто не смеет разговаривать со мной подобным тоном! Времена изменились! Я больше не безгласный отрок, каким был три года назад!
Старик даже бровью не ведёт. Только уголки его тонких губ едва заметно ползут вниз, складываясь в брезгливую гримасу, от которой в комнате становится ещё холоднее.
— Вот как? — после долгой, томительной паузы тихо переспрашивает Ширакава. — И что же вдруг изменилось за эти три года, позволь узнать?
— Всё изменилось! — Тоба подаётся вперёд, в его расширенных глазах загорается искренний, лихорадочный восторг человека, который сам до беспамятства влюблён в собственное величие. — Когда этой весной безумцы осмелились поднять мечи во дворце, я не дрогнул и не побежал прятаться за вашу спину! Моей волей мятежники были раздавлены за одну ночь, а их головы легли в пыль у моих ступеней! Вы думали, я так и буду вечно бояться собственной тени⁈ Довольно! Столица увидела своего истинного Государя! Министры в Совете не смеют поднять глаз, когда я говорю, а лучшие мечи страны почитают за счастье стоять у моих ворот!
Лёжа наверху на пыльной кипарисовой балке и боясь лишний раз вздохнуть, я с трудом удерживаюсь, чтобы не покрутить пальцем у виска.
Благочестивая и милостивая Каннон, какая святая, какая незамутнённая простота… Ведь он не притворяется и не храбрится перед отцом — он на полном серьёзе верит, что заговорщиков в ту кровавую ночь раздавила его «священная воля»! Ему даже в голову не приходит, что власть не падает с неба вместе с высокой шапкой-канмури, что за спиной любого трона всегда стоят чьи-то деньги, чьи-то интриги и чьи-то острые клинки. Как там говаривал Наполеон — «Бог всегда на стороне больших батальонов». Божественное благословение почему-то всегда осеняет большие батальоны, крупные калибры и огромные капиталы.
А он… он даже не понимает, что весь его нынешний кураж выстроен руками Императрицы Рэнки, которая через Госпожу Кагую прикормила род Тайра, окружила трон их людьми и день за днём терпеливо накачивала своего венценосного супруга уверенностью в собственном величии — просто для того, чтобы он хоть немного осмелел и перестал падать в обморок при виде спесивых рож Фудзивара. Именно Рэнка организовала свою Секретную Службу под командой Мамочки Фудзино и дала ей в руки все полномочия вместе с шелковым шнуром Ханами. Неет, ты ничего не понимаешь, мальчик-мажор, правильно говорят, что на детях гениев природа отдыхает, вот и на тебе она отдохнула.
Ширакава молчит долго. Он смотрит на раскрасневшегося, тяжело дышащего сына без гнева и даже без раздражения — с той холодной, брезгливой усталостью, с какой старый плотник смотрит на рассохшуюся подпорку, которую пора пустить на дрова. В наступившей тишине Тоба начинает неуютно ёрзать на тюфяке: его запал без ответного крика быстро выдыхается, а тяжёлый отцовский взгляд давит сильнее любых угроз.
— Твоей волей, говоришь? — наконец негромко переспрашивает старик, и в голосе его слышится сухая, старческая усмешка. — И мечи у твоих ворот стоят ради тебя? Какой же ты всё-таки дурень… Ты даже не знаешь имён тех людей, что проливали за тебя кровь этой весной, не знаешь, чьим золотом оплачена их верность и чьими устами отдавались приказы, пока ты трясся в глубине дворца. Стоит мне завтра утром пошевелить пальцем — и к полудню вокруг твоего трона не останется ни одной живой собаки.
Тоба дёргается, точно от пощёчины, открывает рот, чтобы возразить, но Ширакава чуть приподнимает ладонь со сморщенной, в бурых старческих пятнах кожей — и молодой Император по старой детской привычке осекается на полуслове.
— Ты сидишь здесь не потому, что велик или грозен, — медленно, чеканя каждое слово в душной полутьме спальни, продолжает старик. — Ты сидишь здесь только потому, что из всех моих сыновей ты один был достаточно пуст, труслив и безволен, чтобы не мешать мне править. Ни Сякухати с его хитростью, ни Рэндзи с его прямотой и силой я и близко к Хризантемовому Трону не подпустил, а тебя — посадил. Мне нужна была кукла на престоле, которая будет послушно ставить печать там, где я укажу пальцем.
Внизу воцаряется такая мёртвая, звенящая тишина, что мне сверху видно, как у Тобы мелко-мелко трясётся нижняя губа, а сквозь размазанные по щекам белила проступают некрасивые багровые пятна.
— Это… это неправда! — сипло, почти беззвучно выдавливает он, сжимая пальцами шёлк одеяла так, что оно сминается некрасивыми складками. — Вы давно отреклись от мира! Вы постриглись в монахи! Священные регалии здесь, у моего изголовья! Небо вручило власть мне!
— Я вручил её тебе, — глухо обрывает его Ширакава, опираясь обеими руками на набалдашник посоха и тяжело поднимаясь с края ложа; мелкие бронзовые колокольчики на резном навершии отзываются коротким, похоронным звоном. — И я же заберу её обратно.