Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов
Лиза позвонила.
Дверь открыла сама Корнеева.
— Лиза. — м она обняла сестру так, как обнимают людей, с которыми вместе прошли через что-то неприятное и остались им благодарны. — А вы, видимо, брат Арсений.
— Да, я Арсений.
— Марина Вадимовна. Заходите. Кофе не предлагаю так как кофеварка сдохла три дня уже как, я жду мастера и мастер обещал прийти в среду, а сегодня уже пятница, но он как вы видите не особо торопится. Если надумаете то есть чай из пакетика и фильтрованная вода в чайнике.
Она развернулась и пошла вглубь квартиры, не дожидаясь ответа. Мы послушно пошли за ней.
Корнеева была женщиной лет пятидесяти, может и чуть больше, но она была из тех женщин, у которых возраст не считывается с первого взгляда, потому что им на него наплевать. Невысокая, довольно таки крепкая, с короткой стрижкой— не модной, но практичной, из разряда «лишь бы не мешала».
Лицо её было умное, жёсткое и было видно по мелким морщинкам что косметикой она не пользуется. Глаза серые как будто вытсветшие, но очень выразительные. Одета она была очень просто: серый свитер крупной вязки, тёмные брюки, на ногах домашние тапочки с вышитыми на них подсолнухами. И тапочки были единственным весёлым предметом во всей этой обстановке.
Кабинет представлял из себя бывшую гостиную, которая была довольно просторная, но заставленная папками с документами так плотно, что я невольно вспомнил кабинет отца. Только у отца был порядок и все папки подписаны, пронумерованы, расставлены по годам. А у Корнеевой был рабочий хаос: стопки на столе, стопки на полу, стопки на стуле и даже стопки на подоконнике, что было не совсем предусмотрительно. Казалось что это абсолютная энтропия, но она, как я уже успел заметить, безошибочно доставала нужную бумагу из любой стопки очень быстро. Значит, хаос был всего лишь видимостью, а система отлично выстроена в её голове, а не на книжных полках.
На стене в рамках весели, тоже без всякой и не по уровню: Диплом МГУ, юридический факультет, выпуск девяносто восьмого года. Свидетельство Адвокатской палаты Москвы. И фотография кошки — рыжей, толстой, с выражением морды, которое можно описать словами «я Бог, а все вы мои рабы». Живая копия этой кошки спокойно спала на подоконнике, среди бумаг. Живот доверительно вверх, лапы в стороны, искреннее и абсолютное довольство жизнью. Кошку, судя по миске в углу, звали Прецедент.
Мы расселись. Корнеева за своим столом. Мы с Лизой присели на диване напротив. Диван был старый, продавленный, с выпячивающейся пружиной, которую я обнаружил правой ягодицей сразу же, как сел на него.
— Рассказывайте, — сказала Корнеева. — Лиза по телефону сказала что это дело ещё «хуже, чем развод». Заинтриговали, что может быть хуже развода. В моей практике хуже развода бывает только второй развод.
Она сказала это без улыбки, но с интонацией, которая означала, что улыбка подразумевается.
Я рассказал, всё, очень коротко и по делу: договор, кома, долг, пункт 5.3, Голицын, отмена надписи. Без лирики, без часовни, без земли, без магии — только юридику. Корнеева была из обычного мира, и грузить её информацией о родах и дарах было ни к чему. Для неё это должно быть лишь делом «Шуйский Капитал» против Воронцова. ООО против физлица и всё.
Корнеева слушала, положив подбородок на сцепленные руки. Во время разговора один раз встала, подошла к раковине оборудованной в углу кабинета, видимо, Корнеева жила и работала в одном пространстве, и границы между жизнью и работой у неё давно стёрлись. налила воды в стакан, выпила залпом, села обратно и продолжила вдумчиво слушать меня. Когда я закончил, она молчала и думала ровно минуту. Я невольно засёк количество секунд, потому что в тишине было слышно настенные часы, старые, с маятником, и маятник отщёлкал ровно шестьдесят ударов.
— Дайте документы, — попросила она.
Я протянул серую папку. Она открыла. Читала десять минут — медленно, палец по строкам, как я читал договор в больнице. Иногда возвращалась на страницу назад, перечитывала, шла дальше. Один раз достала из стола лупу — посмотрела на подпись Арсения. Положила лупу обратно.
Закрыла папку.
— У меня будет три вопроса, — сказала она.
— Да, задавайте.
— Первый. Нотариус, который отменил надпись, он это сделал добровольно?
— Да, добровольно.
— Добровольно — потому что вы его вежливо попросили, или добровольно — потому что вы ему показали что-то, после чего он пришёл к выводу, что лучше согласиться?
Я секунды три помолчал.
— Второе.
— Понятно. — Она кивнула, я увидел в этом кивке и понимание, и принятие и чёткую границу. — Не рассказывайте мне подробностей, мне как адвокату лучше этого не знать. Если когда-нибудь меня вызовут в суд как свидетеля, а такое, поверьте мне, бывает и я должна иметь возможность честно сказать: «Мне ничего не известно о давлении на нотариуса». Это не трусость, это всего лишь юридическая гигиена.
— Понимаю вас.
— Второй вопрос: у организации «Шуйский Капитал» есть другие дела в судах?
— Двадцать два дела за последние восемь лет. Все из них обращение взыскания на залоговую недвижимость, и все эти дела проходили через одного и того же нотариуса.
— Все Двадцать два дела, — повторила она медленно. — один нотариус, на протяжении восьми лет и один и тот же почерк.
— Да.
— Вы понимаете что это за схема?
— Я знаю.
— Вы знаете, но суд это не то место, где ваше «знаю» имеет значение. Суд это место, где «нужно доказать» что вы знаете. И схема сама по себе не является основанием для отмены вашего