Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

Поддаваясь очарованию искрящегося из-за туманных облаков солнца, Иван и сам начал невольно насвистывать песенку. Обыденные толки с соседями и тепло людских сердец притупили овладевшее им напряжение, и уже с трудом верилось и в духов, и в коварную природу Снегурушки – ну какое зло могло забрести в их деревню? И все-таки…

Изба Агафьи располагалась на взгорке, с которого открывался вид на все селение: ровную стрелу дороги, скрывающейся в лесу и заметенной сейчас глубоким снегом; привольно разбросанные на пологом склоне дворы, от которых поднимались прозрачные струйки дыма; серебрящуюся ленту реки, уходящую к черной гряде бора; белоснежные волны сугробов и угадывающиеся среди них крыши амбаров и овинов.

Иван остановился, любуясь родным краем, в котором все было мило и ладно, когда до него донесся протяжный, исполненный боли стон. Сердце мигом ушло в пятки. Не помня себя, Иван ринулся на вершину холма. Ему понадобилась пара мгновений, чтобы очутиться на крыльце, но к тому времени все уже стихло.

– Агафья! Агафья, ты в порядке? Я здесь! – закричал Иван, врываясь в сени… и осекся в полнейшей растерянности.

Знахарка возвышалась у печи, в излюбленной суровой позе скрестив на груди руки. В уголках ее губ залегла горькая складка, брови мрачно сошлись на переносице. А Снегурушка стояла напротив, у порога, и вежливо улыбалась, собираясь уходить. Пропустив в комнату всполошенного гостя, она, прикрывшись рукавом, хихикнула, как обычная девица:

– Какой же ты полоумный, Ванюша.

– Иван, с каких это пор ты врываешься в чужие дома без стука? Мне отцу твоему пожаловаться, чтобы он тебе трепку задал? – строго отчитала Ивана Агафья, пока он оторопело таращил глаза. – Еще и снега нанес.

– Нет… прости меня… – только и выдавил Иван неуклюже, не в силах подобрать слова.

Он уже ничего не понимал. Внезапный страх змеей скользнул вдоль лопаток: что, если даже жалобы Марьянки о пришелице лишь плод его воображения, лишь то, что он сам хочет слышать? Тогда он погиб…

– Что ж, пора мне, – как ни в чем не бывало мелодично пропела Снегурушка и скользнула насмешливым взглядом по знахарке. – Помни, о чем мы договорились.

Легко и невесомо, точно призрак, она миновала Ивана, и дверь с тихим шелестом захлопнулась за ее спиной. Иван почувствовал, что ему дурно. Эта Снегурушка и та – они двоились, перетекали одна в другую, превращая явь в морок. Голова кружилась, мир казался зыбким и ненастоящим, как под удушающей толщей воды. Иван как-то раз чуть не утонул по глупости на быстрине и навсегда запомнил тот ускользающий свет и ощущение постепенно мутнеющего рассудка… И сейчас он тоже будто бы барахтался в поисках глотка свежего воздуха, но с каждым гребком становилось лишь хуже, легкие надсадно болели, а паника нарастала. На быстрине Ивана спас отец. А теперь?

– А ты что встал как вкопанный? – напряженный от недовольства голос Агафьи вывел его из ступора.

Знахарка, казалось, была не рада гостю: лицо еще больше нахмурилось, взгляд стал враждебным, сумрачным… Иван не мог понять, что с ней не так, как вдруг Агафья со стоном скрючилась, хватаясь за бок, и осела на пол. Это был тот самый вопль боли, который Иван услышал на взгорке, но теперь в его подлинности нельзя было усомниться. Будто бы раскололась маска и наружу прорвалась долго сдерживаемая мука. Охваченный пронзительной догадкой, Иван бросился к ней, помогая встать.

– Что это было? Неужели Снегурушка…

Но знахарка зашипела на него чуть ли не с ненавистью:

– Уходи, уходи отсюда немедля, чтобы духу твоего тут не было, паршивец! Раз не захотел быть рядом со мной, так и не мешайся теперь под ногами!

Кровь прилила к щекам Ивана, принуждая его отшатнуться. А затем резко нахлынула обида, и он выскочил на крыльцо как ошпаренный. Уязвленная гордость, уверенность, что с ним обошлись несправедливо, и намерение никогда больше не проведывать Агафью – все это кипело в его душе, пока он хмуро шагал со взгорка. И только придя в себя у подножья, заметил, как переменилась погода: свирепый ветер гнул деревья, и те глухо трещали, грозя переломиться. Жесткая снежная крупа летела в лицо.

– Эх, Иван, видать, и сегодня Клима не похороним, – вздохнул шедший мимо Евмений-охотник. – Только Пантелей покликал всех костер возводить, а метель, вишь, сызнова занялась…

Иван зло сплюнул, вспомнив, что так ничего и не добился: ни лекарства не взял, ни вопросов не задал. Прогнала его Агафья, как врага заклятого… Неужели он и правда ничего не может сделать? Только сидеть и ждать в неизвестности? Но ведь за Марьянкой хвостом таскаться не выйдет, чтобы всюду защищать ее.

Точно в такт его мыслям, со стороны диких земель раздался тоскливый волчий вой…

Зимой оголодавшие волки часто подходили к деревне в поисках легкой добычи. Как только слышалось зловещее завывание, женщинам и детям строго-настрого запрещалось выходить из дома затемно, а мужчины, если и ступали за порог, то только с копьем, факелом и не в одиночку.

Вечером, когда на стенах подрагивали густые тени и пламя свечи трепетало, напоминая, что и оно не сможет вечно разгонять ночной мрак, Марьянка с испугом прижалась к брату.

– А они не заберутся в избу, не съедят нас?

– Что ты, деревня окружена частоколом, и мы тут все охотники, – утешил ее Иван. – А еще у нас огонь, их самый страшный враг. Разве стае справиться с нами? Иди спать.

Марьянка сдавленно кивнула и юркнула к матери на печь. Сам он, укладываясь на лавку, решил еще раз попытать удачу и завтра снова зайти к Агафье. Знахарка была единственной, у кого он мог просить помощи, а значит, наступив на гордость, он будет вымаливать ее прощение столько раз, сколько понадобится. Ради Марьянки.

С этими мыслями Иван сомкнул веки, но еще долго ворочался, продумывая, как повести разговор, чтобы Агафья не прогнала его с первых слов, а затем ему почудилось, что в сенях кто-то крадется. Неслышно ступали по половицам мягкие сапожки, чья-то молчаливая недобрая улыбка скользила по спящим людям. Царапнули по дереву когти, отворяя хорошо смазанную дверь…

Сердце лихорадочно забилось. Иван ощущал затылком плотоядный нечеловеческий взгляд, от которого стыла в жилах кровь, и слышал хриплое дыхание… Сжав кулаки, он подпустил недруга поближе, резко вскочил… и столкнулся с пустотой. Мирно посапывали братья, густо храпел отец. Даже тени не метнулось, не говоря уж о том, что дверь в сени оказалась заперта.

Зато с улицы послышался мелодичный девичий напев. Помедлив, Иван все-таки накинул тулуп и шапку, пристегнул на пояс подаренный отцом кинжал и шагнул