Сергей Пономаренко - Час Самайна

Один раз я видела гетмана Скоропадского проезжающим в автомобиле по Крещатику — красивый представительный мужчина в белой черкеске, смерти которого хотят здесь очень многие. Яша сожалеет, что удавшееся покушение на герман­ского генерала Эйхгорна произошло до его приезда. Немцы после расстреляли много заложников... Стараюсь об их судьбе не за­думываться. Пострадать за чужую вину? Знать, что через несколько мгновений навсегда померкнет свет, и все из-за того, что кто-то реализовывал свою революционную идею, которая тебе глубоко безразлична, а ты просто оказался не в то время и не в том месте и за это должен ответить своей жизнью? Что чувствовали приговоренные к смерти за чужую вину, мож­но лишь догадываться. А вот что чувствовали те, кто реа­лизовал свою идею, из-за которой погибли другие? Или те, которые за вину одних расстреливали других? 

Впрочем, думаю, Яша никогда об этом не задумывается. Когда я завела разговор о гибели невинных заложников, он пе­ревел все в шутку. Разве это предмет для веселья? 

Его интересует лишь конечный результат, реализация идеи, а не цена этого. Недавно вскользь обмолвился, что уже одну попытку покушения на гетмана провел, но неудачно. Я за­думалась: хорошо это или плохо? И не смогла дать однознач­ный ответ. 

Появления Яши внезапны и подобны урагану. Он подхваты­вает меня, едем на извозчике в какой-нибудь ресторанчик, каж­дый раз новый, удаленный от центра. Однажды встретили его старого товарища по Одессе. Тот уже изрядно набрался и мно­го болтал. Я узнала, что Яша несколько лет учился в одесском хедере[2]. Я видела, что все это Яше было крайне неприятно слу­шать, он несколько раз пытался перевести разговор на ней­тральную тему. Но когда знакомый, никак не желая успокоиться, громким шепотом начал вспоминать, как они, служа в «желез­ном» отряде, взяли банк в Славянске, а Лазарь[3] неправильно себя повел, Яша встал и взялся проводить товарища до туа­летной комнаты, чтобы тот немного взбодрился. Назад он вернулся один, расплатился с официантом, и мы уехали. 

Прогнозы Яши оправдались. В Германии революция, немецкое командование начало выводить войска. Как раньше эшелонами уходило туда продовольствие, так сейчас грузится военная техника и солдаты. В городе повисло тревожное ожидание, все чего-то боятся. Большинство магазинов закрылись, цены на продукты сразу возросли. Яша уехал на Подолье по революци­онным делам, я осталась одна. Не знаю, на сколько хватит денег, которые он оставил. 

Ищу работу, пока ничего не получается. Люди стараются реже выходить на улицу и передвигаются чуть ли не бегом. Улицы полупусты, редко увидишь кого-нибудь, праздно беседу­ющего. Выходные дни такие же серые, как и будни. Стало извест­но, что к городу движутся войска Симона Петлюры, объявив­шего о создании Директории и поднявшего восстание против гетмана. С уходом немцев у Скоропадского шансов почти нет, ходят слухи, что воинские части одна за другой переходят на сторону Директории. Гетман мечется, делая ошибку за ошиб­кой. Назначенный командующим генерал Келлер разгромил Укра­инский клуб на Прорезной, бьет бюсты Шевченко, вызывая этим бурю возмущения среди населения. Скоропадский сместил его и назначил на его место князя Долгорукого, который не пользу­ется авторитетом у войск. Это лишь ускоряет агонию власти.

Киев. Январь 1919 года  

Как рассказывала хозяйка квартиры, очевидица прошлых смен власти, обычно этому предшествует орудийный гром, пожары и бесчинства победителей. Я не знала, что делать. С Яшей связи не было, неизвестно, жив ли он. Денег осталось совсем мало. Я уже подумываю переехать на более дешевую квартирку, но боюсь, что мы потеряем друг друга. 

В середине декабря гетман отрекся от власти и с помощью немцев бежал. Поэтому без артиллерийской канонады, прак­тически не встречая сопротивления, в пасмурный декабрьский день в город вошли войска Петлюры, большую часть которых составляли бывшие гетманские войска. Войска сечевых стрельцов-галичан, «серожупанников», «синежупанников» по Большой Васильковской, Бибиковскому бульвару двигались в направлении Софиевской площади, на которой они приняли присягу на вер­ность Украинской Народной Республике. 

И началась охота на контрреволюционеров и бывших гетманцев, которых препровождали в здание Педагогического му­зея на Владимирской улице, где раньше заседала Центральная Рада. Когда количество пленных значительно превысило ты­сячу, их куда-то отвезли. Слышала, что с ними поступили гуманно — отпустили под честное слово. 

С квартиры на Трехсвятительской я все же съехала, перебра­лась в район улицы Батыевой. Здесь квартирки подешевле, но убожества и насилия больше. В сумерки на улицу лучше не выхо­дить. Узнала, что в «Яме» Куприна описана именно эта улица, только тогда она называлась Ямской. Соседка Нюра, моя ровес­ница, дочь Пелагеи Петровны, хозяйки квартиры, рассказала, что в конце прошлого столетия жители Ямской обратились к генерал-губернатору с просьбой разместить на их улице пуб­личные дома, переносимые с Андреевского спуска. Их просьбу удов­летворили, и улица какое-то время процветала. Но когда перед самой войной 1914 года улица, опять-таки благодаря этому «про­мыслу», опустилась, стала пользоваться дурной славой, привле­кая отбросы общества, и порядочные люди обходили ее десятой дорогой, жители вновь обратились к генерал-губернатору с про­сьбой сменить ее название, словно дело было только в нем. Их просьбу и на этот раз удовлетворили, но, словно в насмешку, дали улице название Батыевой, что никак не послужило упрочению ее положения и изменению репутации. Зато здесь были самые дешевые квартиры, оплату одной из которых я могла свое позволить, работая санитаркой в Георгиевской городской больнице.

Киев. Февраль 1919 года 

Я уже почти четыре месяца живу здесь странной, непонятной для себя самой жизнью. Яков изредка появляется, задерживается не более чем на день, а то лишь на несколько часов, и исчезает на недели, которые порой складываются в месяцы. Во мне зреет решение покончить с этой неопределенностью, наконец выяс­нить, кто я для Якова и каково мое место в его жизни. Отпра­вила два десятка писем в Петроград, мучилась неизвестностью, как там мама, бабушка. Сердце рвется обратно в легкомысленно покинутый Петроград, где живут мои родные и друзья. 

Когда поздно вечером постучали, я испугалась и даже засом­невалась, стоит ли подходить к двери. Но посчитала, что двери не будут преградой для тех, кто имеет злой умысел. Да и снова вспомнила давний сон, когда снились два вора, которых мне удалось упросить, чтобы не забирали ценные вещи. Но когда из-за двери откликнулся Яша, радости моей не было предела. Открыла дверь и увидела его. Но в каком виде! Сильно похудел, зарос густой бородой, в которой, к моему ужасу, блес­тели несколько седых волосков. Но и это еще не все. У него оказались выбиты четыре передних зуба, из-за чего появилась легкая шепелявость. Я радостно повисла у Якова на шее. Пусть без зубов, но живой! Он принес немного продуктов, и я по-быстрому состряпала ужин. Но еще до того, как сели за стол, мы оказались в постели. Я пребывала на вершине блаженства, сердце готово было вырваться и улететь прочь. Как я соску­чилась по его ласкам!