Сергей Пономаренко - Час Самайна

«Не может быть, чтобы не существовало второй части днев­ника Жени Яблочкиной, — подумала Зоряна, внимательно рассматривая тетрадь. В ней оставалось несколько чистых листов, но было заметно, что много листов с конца аккуратно вырвано, так, чтобы тетрадь не рассыпалась. — Возможно, существовали записи, которые Женя вела с конца тетради, словно в книге-перевертыше, которые она или кто другой по какой-то причине удалил, — предположила Зоряна, которой овладел зуд исследователя. — По-видимому, они касались какой-то тайны. Не исключено, что эти записи где-нибудь хра­нятся. Возможно, у человека, который ухаживает за могилой. Надо выйти на него». 

Почему ей так захотелось найти продолжение дневника и что с ним в случае удачи делать, Зоряна не задумывалась. В ней все больше зрела уверенность, что находка дневника на кладбище неслучайна, что она означает начало событий, ко­торые должны куда-то привести. Но куда? И почему на сто­лике лежали красные бусы, словно на что-то указывая? Может, есть связь «бусы — дневник»? Хотя дневник обнаружился со­вершенно случайно, когда Мирчик порвал джинсы и загорел­ся бредовой идеей найти в ящике иголку. 

Зазвонил мобильный телефон. Это оказался Мирослав.

— Зоряна, привет! Не спишь? — с какой-то необычной инто­нацией спросил Мирослав и добавил: — У тебя все в порядке? 

— Не сплю. Уже день на дворе. Только что дочитала дневник. Тот, который нашли на кладбище. И у меня все о'кей. А у тебя почему такой голос?

— Помнишь, я тебя фотографировал на кладбище, ты еще красные бусы прикладывала к шее? 

— Помню, конечно. 

— Ты там никого не видела? 

— Ты что, Мирчик, поехал, что ли? Там было так безлюдно, что жуть брала, и у тебя даже странные желания появились. Глупые и не к месту. 

— Сегодня я решил распечатать снимки. Сбросил их на компьютер, просматриваю — и жуть взяла! Из-за твоей спины старуха какая-то выглядывает, зубы скалит в улыбке. Снимок я распечатал. Хочешь увидеть? 

— Не просто хочу, а горю желанием. Чертовщина какая-то... Давай через час, нет, через полтора встретимся. Фото захвати с собой. 

— Где встретимся?

— Как где? У центрального входа на кладбище, внизу. Все. До встречи.

Хроника Плачущей Луны Июнь 1919 года. Яков Блюмкин

Блюмкин по Лабораторной перешел на Батыеву улицу. Не­большую, грязную, в которой уже ничто не напоминало о бы­лом великолепии «улицы красных фонарей», роскошных бор­делей конца прошлого столетия, так и не ставшую киевским аналогом парижской Плас Пегаль. Редкие двухэтажные дома соседствовали с обычными хатами, проезжая часть мостовой, выложенная серым булыжником, разбитая, с непросыхающи­ми лужами, была в выбоинах, словно не так давно подверглась артиллерийскому обстрелу. 

Сгустившиеся сумерки и отсутствие действующих элект­рических фонарей делали передвижение по ней делом опас­ным, грозившим вывихом лодыжки, а то и переломом ноги. 

Но это было не самое страшное, что могло ожидать путника на этой пустынной улице. Время было неспокойное, голодное, и бандиты хозяйничали на отдаленных от центра и патрулей улицах города. Но Блюмкин прекрасно чувствовал себя в тем­ноте, чудесно в ней ориентировался, ни разу не оступившись там, где и в дневное время надо было внимательно смотреть под ноги. Да и револьвер за поясом внушал уверенность. Впро­чем, детство и юношество, проведенные в Одессе, когда при­ходилось самоутверждаться в многочисленных уличных дра­ках, которые не всегда заканчивались после первой крови, выработали твердость характера и умение постоять за себя. Он твердо уяснил, что наносить удар нужно всегда первым, никогда не поворачиваться к противнику спиной, а если он упал на землю, то не удовлетворяться этим, а бить до тех пор, пока враг не затихнет. Незазорно спастись бегством, но если уже ввязался в драку, то стой до конца, используй все средства, какие сможешь, и оставь страх противнику. Побеждают не толь­ко силой, ловкостью и умением, но и решимостью идти до конца. Это он усвоил в драке в одном из глухих одесских дво­ров, где его подкараулили трое. Они были сильнее, их было больше. Якова сбили с ног, и тогда он, вцепившись одному в ногу, прокусив штанину, отхватил кусок мяса. Такого страш­ного вопля он никогда прежде не слышал! И они опешили на мгновение, в растерянности наблюдая за кричащим от безум­ной боли товарищем и не зная, то ли оказать ему помощь, то ли продолжать драку. Это дало Якову возможность подняться на ноги и бесстрашно, с дикими воплями, выплевывая чужую кровь, броситься в драку, горя желанием убить. Вскоре оше­ломленные противники отступили и даже обратились в бег­ство, на ходу поделившись мнением о нем: «Это же бешеный!» Кличка «Бешеный» сохранилась за ним надолго... Затем учас­тие в отрядах самообороны, защита еврейских районов от погромов и первое убийство человека. 

Впрочем, ничего особенного Яков тогда не почувствовал. Он видел, как мужчина бежал — краснолицый, что-то кри­чащий, огромный. Наган дернулся в руке, и человек, словно споткнувшись, упал. Пуля попала ему прямо в сердце. Это Яков увидел потом, когда, подойдя, рассматривал его тусклые, как у дохлой рыбы на Привозе, глаза, застывший пузырек окровавленной слюны в уголке рта. Небольшое входное от­верстие на серой рубашке, слегка набухшее кровью. И ника­кого особого чувства — ни сожаления, ни радости. Просто так надо. 

«Хочешь жить — ешь, хочешь выжить — убивай, — поду­мал он. — Это просто работа, которая не требует ни нена­висти, ни радости, ни особых раздумий. Лишь умения. В сле­дующий раз именно ты можешь оказаться на его месте». 

И Блюмкин научился быстро и метко стрелять, хорошо владеть холодным оружием, будь то нож или штык, освоил приемы рукопашного боя. 

В мыслях Яков теперь представлял себя новым Иудой Макковеем[4], и учеба в Талмуд-Торе, нравоучения старого ребе Менделя Мойхер-Сфорим, детская несбыточная мечта об учебе в ешиботе — все оказалось в позапрошлой жизни, даже не в про­шлой. Он не раз сталкивался со смертью, убивая и рискуя быть убитым, когда участвовал в боях в составе только что сформи­рованного 1-го Одесского добровольческого «железного» отря­да. Здесь он почувствовал, что, несмотря на юный возраст, может руководить, и приписал себе два лишних года.

Его умение организовывать, думать, сохранять спокойствие и принимать решения в экстремальных ситуациях заметили другие, и скоро Яков сумел подняться до должности помощ­ника начальника штаба 3-й Украинской советской одесской армии. Затем размолвка с командующим, эсером Лазаревым, на почве экспроприированных в банке денег и уход из армии, больше похожий на бегство. В Питере в ЦК левых эсеров его приняли, особенно те деньги, которые он привез с собой и сдал в кассу.