Сергей Пономаренко - Час Самайна

Его умение организовывать, думать, сохранять спокойствие и принимать решения в экстремальных ситуациях заметили другие, и скоро Яков сумел подняться до должности помощ­ника начальника штаба 3-й Украинской советской одесской армии. Затем размолвка с командующим, эсером Лазаревым, на почве экспроприированных в банке денег и уход из армии, больше похожий на бегство. В Питере в ЦК левых эсеров его приняли, особенно те деньги, которые он привез с собой и сдал в кассу. 

Вскоре он уже был начальником отдела недавно созданной, но уже грозной Чрезвычайной комиссии по борьбе с контр­революцией и бандитизмом. Чувство власти над жизнью и смертью пьянило сильнее водки, да что водки — наркотиков, всего на свете! Но чувство власти пьянило не только молодых парней, впервые почувствовавших ее, но и целые партии. Омрачало только то, что эту власть надо с кем-то делить... 

Конфликт между большевиками и левыми эсерами назре­вал. «Власть» — это слово в единственном числе, и все де­мократии в истории заканчивались диктатурой. А тут еще грабительский Брестский мир, отдавший Германии террито­рию большую, чем занимала она сама. Большевики слишком легко на него пошли, подтвердив этим разговоры о герман­ских деньгах, полученных на революцию. 

На теракт Яков вызвался сам, подготовив план убийства Мирбаха, которое должно было разрушить этот позорный мир. Перед терактом, не зная, останется ли живым, он оста­вил записку: «Черносотенцы-антисемиты с начала войны обвиняют евреев в германофильстве и сейчас возлагают на них ответственность за большевистскую политику и сепа­ратный мир с немцами. Поэтому протест еврея против пре­дательства большевиками России и союзников в Брест-Литовске имеет особое значение. Я как еврей, как социалист беру на себя совершение акта, являющегося протестом». 

Многие большевики молча поддержали поступок, направ­ленный на разрыв мира с немцами, благодаря чему ему, ране­ному, удалось бежать из больницы, благополучно уходить от вялых розысков ЧК, особенно не скрываясь в Петрограде и его предместьях, а позже официально быть оправданным за убийство империалиста-капиталиста немца Мирбаха[5]. 

Блюмкин спокойно шел в сгущающейся темноте и чувство­вал себя частью ночи: уверенный и сильный не только телом, но и духом, не сомневающийся, что все, что он делает, правиль­но. По дороге решил на обратном пути зайти к Жене. Прикинул, что уже две недели к ней не показывался. То, что она любит его, не вызывало сомнений, но мало ли женщин его любили? Ему было недостаточно любви женщины. Он хотел многого. Того, чего был изначально лишен по факту своего рождения в семье бедняка-еврея: власти, денег, обожания толпы. 

Две женщины любили его сейчас: товарищ по партии эсеров Лида Сорокина и Женя Яблочкина. И у обоих не было шансов на ответное чувство. Хотя Яков и провозглашал себя интерна­ционалистом, но в душе был националистом и знал, хотел, не подвергал сомнению того, что его женой могла быть только еврейка. Следовательно, и полюбить он мог только еврейку. 

Чернобровая Лида Сорокина одолевала его своей ревно­стью. Кроме того, после их встреч оставалась какая-то опусто­шенность, словно она лишала его энергии. И он не мог найти этому объяснение. Она была настоящей красавицей. Невысо­кая, крепко сбитая, с нежным румянцем, большими черными глазами и густыми волосами, заплетенными в длинную косу. Многие хотели бы оказаться с ней в постели, да и он сам со стороны «поедал» ее глазами, но после близости наступала полная апатия и бессилие. Возможно, причиной этого была старая цыганка, предсказавшая, перед тем как он ее пристре­лил, что его смерть будут звать Лиза. А имена Лиза и Лида созвучны. Цыганка была глупая и жадная и, если бы ни эти недостатки, не умерла бы от его пули... 

Он совершил ошибку, увлекшись на короткое время Лидой Сорокиной, и, когда наступило охлаждение, почувствовал себя в ловушке. Он не мог ее бросить, не мог не видеться с ней, ведь она была товарищем по партии. Друзья шутливо погова­ривали, что пора бы сыграть партийную свадьбу, и Лида вос­принимала их слова всерьез... 

С Женей было проще. Яков решил, что в какой-то момент просто перестанет к ней ходить и на этом все закончится. Но тело Жени неудержимо манило его, а ее образ незримо при­сутствовал рядом, даже если она была далеко. Ее страстность и покорность привязывали к себе. От нее Яков выходил пол­ный энергии и сил, словно она подпитывала его своей любо­вью. Блюмкин тщательно скрывал ее присутствие в своей жизни — о ее существовании никто из партийного окружения не знал. И сейчас это было ему на руку.

Слишком напряженными стали отношения Якова с товари­щами по партии после того, как он съездил в Москву и добился оправдания по делу убийства Мирбаха. Там Блюмкин встре­тился с Дзержинским, который дал ему ряд ответственных поручений и вручил мандат за своей подписью. Левых социалистов-революционеров в Москве практически не осталось — похоже, они проиграли. Здесь, в Украине, они еще сохранили за собой некоторые позиции, но, видимо, ненадолго. Теперь злятся на него за близость к большевикам, косятся на его де­ятельность в объединенном центре социалистов Украины, сто­ящих на платформе советской власти, — большевиков, части левых эсеров-боротьбистов, максималистов, борьбистов, анар­хистов. Похоже, назревает разрыв с товарищами по партии. Впрочем, Блюмкин уже был к нему внутренне готов. 

Его отношение к партии левых эсеров словно отображало взаимоотношения с Лидой Сорокиной: и бросить нельзя, и поддерживать тяжело. Несколько раз он, опустошенный и обессиленный, уходил от Лиды в ночь, сославшись на неотложные дела, несмотря на ночные патрули, добирался через полгоро­да к Жене и оставался у нее. Приходил смертельно уставший и заявлял, что будет только спать, потому что день выдался очень тяжелым. Но, оказавшись в постели, чувствовал к Жене непреодолимую тягу, словно и не было перед этим опустоши­тельной любви с Лидой. У Жени было удивительно притяга­тельное тело — с нежной кожей, прохладное и одновременно горячее, страстное, мгновенно зажигающее его. А утром, пос­ле ночи с двумя женщинами, обладающими неистовым тем­пераментом, Яков шел по делам свежий и полный сил. Вчера тоже хотел уйти ночью от Лиды, но она не отпустила. В ее поведении чувствовалась какая-то странность, нервозность, словно сквозь любовь просматривалась злость и обида. Якову даже на мгновение показалось, будто она с ним прощалась. 

Теперь, вспоминая прошлую ночь, он снова явственно видел эти странные перемены настроения — от язвительной колкости до сентиментального плача... Она с ним прощалась! Да и Бог с ней... Ходили слухи, будто к ней неравнодушен Арабаджи.