Леди в серебряной маске - Надежда Ковалёва

Бильярдная обычно служила надёжным убежищем от семейного участия. Здесь пахло зелёным сукном, старым деревом и табаком, на стенах висели кии, а в углу неизменно стоял стул, на который кто-нибудь из братьев бросал сюртук вопреки всем попыткам дворецкого приучить Бомонтов к порядку. За последние полчаса Николас успел открыть газету, прочитать одну и ту же строку трижды, закрыть её, переставить два шара на столе и прийти к выводу, что взрослый мужчина не должен тратить столько времени на сравнение двух женских поцелуев. Как раз в этот момент дверь открылась.

— Если ты пришёл сообщить, что Розалинда меня ищет, — произнёс Николас, не убирая руки с глаз, — прояви братскую любовь и скажи ей, что я отбыл в Америку.

Натаниэль остановился у стола, посмотрел сначала на нетронутый бренди, потом на брата и только после этого ответил:

— Она просила узнать, почему ты не спустился к чаю. Америка покажется ей недостаточно убедительной причиной, если экипаж всё ещё стоит во дворе.

— Тогда скажи, что я умер. Это избавит нас обоих от лишних объяснений.

— Она придёт проверить тело, а Эдвард потребует врача. Тебе придётся лежать неподвижно до ужина, и я не уверен, что у тебя хватит терпения.

Николас убрал руку и посмотрел на младшего брата. Натаниэль уже устроился в кресле напротив с тем спокойствием, которое особенно раздражало людей, желавших остаться в одиночестве.

— Ты когда-нибудь думал о двух женщинах одновременно? — спросил Николас после короткого колебания.

Натаниэль моргнул, но, к его чести, не рассмеялся.

— В том смысле, который ты вкладываешь в этот вопрос, полагаю, нет. Однако по твоему лицу вижу, что простого ответа тебе всё равно недостаточно.

— Я уже жалею, что начал этот разговор.

— Это не мешает тебе его продолжить. К тому же я могу рассмотреть положение теоретически, если личный опыт для тебя столь важен.

Николас сел и потянулся к бокалу, но вместо того чтобы выпить, отодвинул его дальше.

— Хорошо. Предположим, есть две женщины. Назовём их А и Б, чтобы ты не решил, будто речь идёт о чём-то личном.

— Теперь это окончательно стало задачей, — заметил Натаниэль и поправил очки. — Продолжай. Я постараюсь не оскорблять тебя логикой раньше времени.

— Женщина А загадочна, безрассудна, целует мужчину и исчезает. Женщина Б разумна, упряма, спорит с ним о долгах и приличиях, раздражает большую часть времени и тоже его целует. Причём так, что он потом не может спокойно спать.

Натаниэль выслушал его с серьёзностью, которая была почти оскорбительна.

— И этот несчастный не может перестать думать ни об одной?

— Предположим, что так.

— Тогда первая возможность очевидна: ему нравятся женщины определённого склада, хотя он сам об этом не знает.

Лондон, середина мая 1819 года

Правда не свалилась на Николаса случайно. Он сам отправился за ней, хотя ещё два дня после разговора с Натаниэлем пытался объяснить каждое сходство между Шарлоттой и Серебром совпадением. Похожий смех, лаванда и апельсиновый цвет, знакомые обороты речи, даже поцелуй — всё по отдельности ничего не доказывало. Беда была в том, что совпадений стало слишком много, и из мелочей сложилась картина, которую уже нельзя было не видеть.

На второй день Розалинда объявила, что собирается на Брук-стрит отвезти Луизе книги. Через четверть часа Николас уже сидел рядом с сестрой в экипаже и объяснял, что ему всё равно было по пути. Розалинда не стала замечать, что Брук-стрит находится совсем не по дороге к клубу; лишь смотрела в окно с тем спокойствием, которое у Бомонтов означало: человек знает больше, чем говорит.

Шарлотта оказалась занята в кабинете отца, а Луиза принимала гостей наверху. Николас несколько минут поддерживал обычный разговор и всё сильнее ненавидел собственную воспитанность. Во внутреннем кармане лежала серебряная лента, а пока они обсуждали погоду, он всё ещё мог встать, попрощаться и ещё день прожить в удобном сомнении.

Николас действительно поднялся. Он дошёл до двери, коснулся пальцами ручки и вдруг понял, что если сейчас уйдёт, то будет вынужден признать не осторожность, а трусость. Это открытие ему не понравилось. Он обернулся и увидел, что Розалинда уже не притворяется увлечённой книгой, а Луиза смотрит на него с лёгким недоумением.

— Луиза, мне нужен честный ответ, — сказал он, возвращаясь к столику. В его голосе не осталось обычной ленивой насмешки, и девушка сразу насторожилась. — В ночь маскарада у леди Уэстбери Шарлотта была с вами? Не прошу подробностей и не собираюсь втягивать вас в семейную измену. Мне достаточно одного ответа.

Луиза не ответила сразу. Лишь мельком посмотрела на Розалинду, и этого крошечного движения Николасу хватило, чтобы сердце неприятно ударилось о рёбра. Он слишком долго наблюдал за людьми, угадывая скуку, флирт, ложь и желание понравиться, чтобы теперь не заметить столь простого испуга. Розалинда перестала листать книгу и положила ладонь на раскрытую страницу.

— Почему вы спрашиваете? — осторожно произнесла Луиза, и Николас почти усмехнулся: вопрос был разумным, но слишком поздним.

Николас достал серебряную ленту. Крошечная застёжка блеснула на ладони. Несколько недель она казалась обещанием новой встречи; теперь выглядела насмешкой над тем, как старательно он не замечал женщину, которая всё время была рядом.

— Потому что я слишком долго делал вид, будто не замечаю очевидного, — ответил Николас. Он перевёл взгляд с застёжки на Луизу. — Я знаю её смех, её духи, то, как она спорит, когда уверена в своей правоте, и то, как замолкает, когда боится сказать лишнее. И, к моему сожалению, я знаю, как она целует. Поэтому давайте избавим друг друга от неловких объяснений. Я ошибаюсь?

— Николас… — начала Розалинда, но он поднял руку, не сводя глаз с Луизы.

— Я не собираюсь требовать от вас признания, которое должна сделать не вы. Просто скажите, что мне следует перестать искать женщину, которую я уже нашёл.

Луиза снова посмотрела на Розалинду, затем на серебряную ленту. На её лице отразилась целая борьба между преданностью сестре и пониманием того, что продолжать отрицать бессмысленно. Наконец она тихо сказала: — Спросите Шарлотту.

Этого хватило. Все совпадения сошлись в одну картину. Серебро больше не была незнакомкой из маскарадной толпы; у неё было имя, упрямый подбородок, привычка хмуриться над счетами и способность выводить его из себя быстрее любого человека в Лондоне.

— Где она? — спросил он.

Луиза сделала движение вперёд, будто собиралась остановить его, но