Леди в серебряной маске - Надежда Ковалёва

Он задержал на ней взгляд, не обещая того, в чём сам не был уверен, и вышел. Розалинда уже поднялась следом, однако Луиза поймала её за руку. За закрывающейся дверью Николас услышал сестринское: «Они убьют друг друга», а затем тихий ответ Луизы: «Нет. Боюсь, будет хуже». В другое время он непременно вернулся бы, чтобы возмутиться отсутствием веры в его миролюбие. Сейчас даже не улыбнулся.

Из кабинета доносился голос Шарлотты: она говорила с управляющим о счетах. Именно такой Николас знал её почти с самого начала — деловитой, собранной, слишком занятой обязанностями. Он вспомнил серебряную маску и смех на террасе. Две картины наложились друг на друга.

Шарлотта стояла у письменного стола, склонившись над раскрытой книгой расходов, и как раз говорила: «Мистер Картер, скажите отцу, что я не стану второй раз оплачивать перевозку, если она уже включена в счёт», когда управляющий первым заметил вошедшего Николаса. Мужчина поспешно поклонился. Шарлотта выпрямилась, увидела гостя и нахмурилась — не испуганно, пока ещё только удивлённо.

— Милорд, — пробормотал мистер Картер.

— Оставьте нас, пожалуйста, — произнёс Николас. Просьба прозвучала достаточно вежливо, но управляющий не стал проверять, насколько она допускает возражения. Он собрал бумаги, поклонился Шарлотте и исчез за дверью с быстротой человека, который за долгую службу научился узнавать семейную бурю ещё до первого грома.

— Николас? — Шарлотта посмотрела вслед мистеру Картеру, потом снова на него. — Что произошло?

Николас положил серебряную ленту рядом с чернильницей. Застёжка негромко щёлкнула о дерево. Среди книги расходов, писем кредиторов и счетов серебряная вещица выглядела почти нелепо, но Шарлотта смотрела только на неё.

Она положила перо, заметила синюю точку на пальце и машинально потёрла её, затем промокнула уже высохшую строку. Николас понял: она покупает себе несколько секунд. Даже пойманная на тайне, Шарлотта прежде всего пыталась привести в порядок то, что лежало перед ней.

За дверью мистер Картер тихо сказал что-то слуге. Внизу хлопнула входная дверь, по Брук-стрит с грохотом прошёл тяжёлый экипаж, и стёкла едва заметно дрогнули. Дом продолжал жить своей обычной жизнью, пока двое людей стояли по разные стороны письменного стола и смотрели на вещь, которая могла изменить слишком многое.

Лондон, конец мая 1819 года

Спустя две недели после предложения лорд Харкорт приехал на Брук-стрит за ответом точно в назначенный час. Он не пытался застать Шарлотту врасплох, дал ей обещанное время и теперь сидел напротив с тем спокойным достоинством, которое не позволяло обвинить его ни в давлении, ни в нетерпении.

За окнами майский дождь превратил Брук-стрит в серую ленту. В камине горел небольшой огонь, а на столике возле Шарлотты лежали три письма от кредиторов, забытые после утренней корреспонденции. Харкорт ни разу на них не посмотрел, но они всё равно казались частью разговора.

Последние недели научили Шарлотту ненавидеть счета, расписки и сроки. В романах героиня в подобный момент слушала бы сердце; в действительности сердце не оплачивало долги и не давало Луизе уверенности в будущем. Взрослая жизнь редко предлагала выбор между хорошим и плохим. Чаще — между желанием и ответственностью за тех, кого любишь.

Если бы Николас никогда её не целовал, всё было бы проще. Если бы остался беспечным мужчиной, над которым удобно смеяться, она могла бы принять предложение Харкорта без чувства, будто предаёт непрожитую жизнь. Но теперь в памяти жили дождь, павильон и их последняя ссора. Николас ушёл, когда она попросила, не присылал записок и не пытался объясниться. Шарлотта получила желанное расстояние и обнаружила, что оно причиняет боль не меньше его присутствия.

Харкорт не обещал безумной страсти и не изображал человека, которым не был. Рядом с ним будущее выглядело понятным: дом, уважение, положение, отсутствие постоянного страха перед новым письмом. Он обладал достаточным тактом, чтобы не превращать предложение руки в финансовую сделку.

— Я понимаю, что две недели могли показаться вам долгим сроком, — сказала Шарлотта, когда молчание стало слишком заметным. — Вы были терпеливы со мной, милорд, и я не хочу отвечать вам уклончиво.

— Две недели показались мне ровно тем сроком, который вы попросили, — ответил Харкорт. — Если бы вы попросили месяц, я пришёл бы через месяц. Я предпочитаю получить честный ответ поздно, чем удобный слишком рано.

Эта фраза едва не заставила её изменить решение. Не потому, что Харкорт сказал что-то неправильное, а потому, что сказал всё правильно. Он был хорошим человеком, и Шарлотта внезапно почувствовала всю несправедливость того, что собиралась предложить ему: женщину, которая уважала его, доверяла ему и, возможно, сумела бы стать хорошей женой, но уже знала, каково это — желать другого мужчину.

Она могла отказаться, но отказ от Харкорта не означал выбор Николаса. Тот мог никогда не вернуться или не простить её. Ставить будущее семьи на подобное «может быть» казалось безрассудством, которым Серебро гордилась бы, а Шарлотта всю жизнь избегала.

Она подняла глаза на Харкорта.

— Да, — сказала Шарлотта. — Если ваше предложение остаётся в силе, я его принимаю.

Харкорт не вскочил, не проявил бурной радости и не сделал ничего, что заставило бы её пожалеть о сказанном в ту же минуту. Он лишь выдохнул, словно всё это время был гораздо менее спокоен, чем хотел показать, затем пересел ближе и взял её руку.

— Оно остаётся в силе, — произнёс он. — И я постараюсь сделать вас счастливой, Шарлотта. Не обещаю, что всегда буду знать, как это сделать, но обещаю спрашивать, когда не буду знать.

Он поцеловал её пальцы. Прикосновение было почтительным, тёплым и совершенно правильным.

— Я знаю, — ответила она, заставив себя улыбнуться.

Именно в этом заключалась трагедия. Харкорт заслуживал женщину, которая посмотрела бы на него сейчас и подумала о будущем с ним, а не о чужих серых глазах и серебряной застёжке, лежащей в закрытом ящике. Шарлотта понимала это настолько ясно, что на миг стало трудно дышать. Но понимала и другое: счастье не платит по счетам, поцелуи не удерживают крышу над головой, а любовь мужчины, который, возможно, больше не захочет её видеть, не даёт Луизе будущего.

Харкорт, разумеется, заметил, что она взволнована, но истолковал это с великодушием человека, который не ищет повода для обиды.

— Не бойтесь, — сказал он. — Я не собираюсь сегодня обсуждать дату свадьбы, количество гостей и цвет занавесей в доме. Полагаю, нам обоим полезно пережить сначала сам факт помолвки.

Шарлотта рассмеялась, и смех прозвучал естественнее,