Он мой Июль - Евгения Ник

Проблема в том, что после Тани стало тяжело работать. Невыносимо.

Сначала просто раздражали чужие руки, запахи, просьбы. Потом начало подташнивать. В прямом смысле. Меня вырубало от прикосновений, от фальшивого стона в ухо, от этих слюнявых «мне с тобой так хорошо». И каждый раз, я еле сдерживался, чтобы не сказать: «Да заткнись ты, мне херово.»

Потом стало хуже. Я начал чувствовать, будто предаю самого себя.

И тут еще Мари подключилась. Капала на мозги без остановки, пихала своих деловых «знакомых», которым вдруг понадобился я. Точнее, мое лицо. После той фотосессии для ее бутика всем резко захотелось, чтобы я светился в их рекламе, в шоурумах или салонах красоты, на гребаных баннерах. А у меня внутри все уже трещало. Я вообще перестал понимать, чего хочу.

В итоге в какой-то момент отключил телефон и уехал в Барышево к родителям.

И вот, я уже неделю, ковыряюсь с батей. Помогаю строить баню. Что я понял? А то, что хорошо мне тут. Спокойно. Хоть и понимаю, что по факту, просто сбежал от проблем. От какого-то решения, которое мне нужно принять для себя и двигаться дальше. А еще, Ильина… Глупо, но единственная, о ком я думаю ежедневно, это она. Скучаю. Постоянно бью себя по рукам, чтобы не включить телефон и не залезть в соцсети, чтобы посмотреть как она там.

Почему?

Боюсь увидеть, что эта мелкая стерва счастлива. А я — нет.

Вечером после ужина, заваливаюсь на свою кровать, включаю на стареньком ноуте отца какой-то сериал про врачей, но не проходит и десяти минут, как рука сама тянется к телефону.

Включаю его.

Сразу же сыпется куча сообщений. Но они сейчас мне неинтересны — сразу открываю страничку Ильиной.

Смотрю ее истории. Стоит спиной к камере. Поправляет светлые, вьющиеся волосы, оборачивается через плечо, широко улыбается и посылает воздушный поцелуй.

«Дорогие мои, я на пути к своей новой мечте! Пока не могу рассказать вам о ней, но обещаю, совсем скоро, вы все узнаете. Правда я ненадолго пропаду из вашей ленты, потому что через несколько дней улетаю в Дубай,» — щебечет она и выглядит очень счастливой.

Сворачиваю соцсеть и в полной прострации смотрю в одну точку.

Дубай? Она совсем сошла с ума и решила пуститься во все тяжкие? Может и правда, скинуть ей новости о том, что делают с девочками, которые едут туда «за розовой мечтой»?

Отбрасываю в сторону телефон и понимаю, что на меня не просто злость накатывает, а настоящая ярость. Я же знаю, как все это работает. Знаю, что захочет от нее тот, кто ее позвал туда. Кто проплатил билет. Представляю даже, как будет выглядеть ее номер в отеле. Видел такие. Сам в подобных бывал. Только я мужчина и женщины априори не станут вытворять то, что мужики могут. И хотят. И скорее всего, будут.

Летит она… А я? Я сижу здесь, в Барышево, в дерьмовых трениках с растянутыми коленями, с занозой в ладони и комком злости в грудине, потому что думаю о ней, а эта стервозная тарелочница… просто счастлива. Пока что счастлива, но это, судя по всему, ненадолго.

Резко встаю.

Выхожу на улицу, босиком, по прохладной траве. Хочу проветрить голову, но вместо этого вспоминаю, ее смех, то как она морщит нос и щурит глаза, когда злится или готовится сказать, что-то едкое.

Сажусь на крыльцо и смотрю в темноту. И ведь не могу даже позвонить ей, потому что не знаю, зачем. Что скажу?

Сплевываю в траву и вдруг отчетливо осознаю один важный момент: Я больше не хочу вариться в этом. Мне скоро будет тридцать, а что я имею? Квартиру в элитном доме. Показуха не более, потому что она снята в аренду. Тачка за десять миллионов? В кредит, который мне выплачивать еще пять лет. Дорогие шмотки? Да половина из них вообще подарена Лутецкой.

Смотрю на свои ободранные руки, и впервые за долгое время понимаю, что чувствую себя нормально. Потому что здесь никто не ждет от меня ничего. Даже мать, которая сначала пыталась разговорить, а потом просто оставила в покое. Спасибо ей за это. А еще спасибо отцу. Он вообще не задаёт вопросов. Только кивает на доски, да просит молоток подать.

— Не замерзнешь? — раздается голос за спиной.

А вот и отец.

— Да нет. Тепло вроде…

— Завтра уезжаешь уже? — садится рядом, достает из кармана пачку сигарет и зажигалку.

— Уезжаю, — отвечаю, даже не удивляясь тому, как он это понял.

— Если надумаешь… Насчет завода…

— Да нет. Есть у меня одна идея по поводу работы.

— Я надеюсь, ты не решил податься в… эти…

Поворачиваю голову, смотрю на отца пару секунд и меня пробирает смех.

— Боюсь даже спросить, о чем ты там подумал. Все нормально, пап. Я точно не из этих.

Открываю дверь. Моя квартира встречает меня полумраком и духотой. Лето, жара, а все окна были закрыты. Поэтому как только скидываю ботинки, прохожу по комнатам и открываю все окна.

Затем вызываю клининг и иду в ванную, чтобы принять душ.

В планах — разговор с моей тарелочницей и Мари. Со второй проще. С нее и начну.

Ближе к обеду встречаюсь с Лутецкой в небольшом, но уютном ресторане в соседнем здании с ее бутиком.

— Илья, вот это загар! — восклицает она, ныряя в мои объятия. — Так и знала, что ты на море свинтил.

Усмехаюсь. Ну да, ну да… море…

— Мари, я по делу, — сразу направляю разговор в нужное мне русло.

Она внимательно смотрит на меня и улыбка медленно сползает с ее лица.

— Во что ты встрял?

— Пока что не во что, но планирую в ближайшее время встрять, — усмехаюсь. — И серьезно.

— Не понимаю.

— Я хочу, как ты.

— Как я?

— Делать свое. Создавать. Быть продавцом, а не товаром.

Она удивленно приподнимает брови.

— Ты же всегда говорил, что тебя все устраивает. Красивая жизнь, женщины, быстрые деньги…

— Да, только это все давно перестало быть красивым. Я понял, что постоянно исполняю чужие желания и даже не думаю о своих собственных.

Пауза. Она ждет. Я добиваю:

— Я хочу запустить бренд. Свой.

Лутецкая прищуривается, словно хищник перед броском. Но затем смягчается и хмыкает.

— Расслабься. Не твоя классика, — успокаиваю свою подругу, чтобы не думала, что я решил подвинуть ее.

— Тогда чья?