За гранью Самайна. Наследница - Анна Айдарова

К концу недели я уже перестала специально задерживаться после занятий. Напротив, старалась выходить пораньше, чтобы не пропустить его, если вдруг он появится. Иногда мне казалось, что я замечаю знакомую фигуру в толпе, и сердце на мгновение замирало. Но всегда это оказывался кто-то другой.

Я не рассказывала об этом дома. Не представляла, как объяснить маме, что меня расстраивает исчезновение человека, о котором я ничего не знаю. Папе тем более не говорила. Он и без того смотрел на меня внимательнее обычного, и правда, мне совершенно не хотелось отвечать на его вопросы. И плакать. Хотя куда больше хотелось — придти как в детстве, залесть на колени, обнять его и плакать.

По ночам было хуже всего.

Днём можно было заняться делами, поговорить с кем-нибудь, отвлечься на занятия, книги, придумать массу важных дел. А вечером оставались только я и мои мысли. Иногда я плакала от обиды, хотя сама не могла понять, на кого именно обижаюсь. На Кая? За то, что он исчез, ничего не объяснив? На себя — за то, что успела привязаться к человеку, о котором ничего не знала? Или на весь этот нелепый мир, в котором нельзя просто взять и спросить у человека, почему он больше не приходит?

Я вспоминала его слова, улыбку, наши разговоры и вообще, каждую мелочь. И каждый раз пыталась найти в них что-то, что могло бы объяснить его исчезновение. Может быть, он говорил о каких-то делах, которые ему предстояли? Может быть, собирался уехать? Нет, ничего такого я не могла припомнить.

Но…

Может быть, у него действительно появились дела. Может быть, он уехал куда-то на несколько дней. Может быть, завтра всё-таки приедет, остановится возле колледжа, улыбнётся привычной улыбкой и скажет что-нибудь совершенно невозмутимо и нежно. Как всегда это делал. А я сделаю вид, что совсем не ждала его, и не спрошу даже, где он пропадал.

Я даже придумала как буду с ним говорить. У меня было сразу несколько вариантов. Один — язвительный, второй — равнодушный, третий — совершенно спокойный. Но ни один не казался удачным.

Наверное, я просто хотела, чтобы он вернулся.

И чтобы мне больше не приходилось гадать, что между нами произошло.

Дочь сидит за кухонным столом, поджав под себя одну ногу, и как-то слишком равнодушно смотрит в телефон. С ней что-то происходит: она последние недели рано возвращается и вечерами дома. Удивительно, но обходится без скандалов: Эл просто не выходит из своей комнаты.

Меня она по-прежнему игнорирует. Впрочем, Эйрнана тоже избегает, но не так, как меня.

Перед ней чашка давно остывшего кофе, рядом раскрытый блокнот, но я не заметила, что бы за последние полчаса дочь написала в нём хоть слово.

Иногда я ловлю на себе её взгляд, но стоит мне повернуться, как Эйлис тут же отворачивается.

Я очень хочу спросить, что происходит. И про Джеффа. И про то, как у нее проходит учеба — о ее друзьях, о лекциях… я очень хочу, чтобы мы могли с ней поболтать, посекретничать, но… Но я так боюсь, что не удержу свои комментарии. И не хочу услышать очередную претензию — сил на новые ссоры у меня не было.

Эйрнан увёз мальчиков, заказ был сдан, и я впервые за несколько дней могла спокойно заняться домашними делами. В квартире стояла непривычная тишина, которую нарушали только шум воды на кухне и редкие звуки с улицы. Я разбирала бумаги, оставленные на столе, Эл грызла сухарики и вдруг спросила:

— Мам, а ты вообще когда-нибудь замечаешь, что папе плохо?

Я не сразу поняла, к чему она клонит. Подняла голову и посмотрела на дочь, ожидая продолжения, но та продолжала изучать экран телефона, будто вопрос был совершенно обычным.

— Что значит — плохо? — уточнила я, убирая бумаги.

— То и значит. Ты видишь его вообще? Или тебе достаточно того, что он находится где-то рядом и не мешает тебе жить?

Прямота дочери меня всегда, с самого ее детства, обескураживала.

— Элли, если ты хочешь поговорить, давай поговорим нормально.

— А я разве ненормально?

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

Она наконец посмотрела на меня. Не как обычно — взглядом мазнет уничижающим, как истинная фэйри. В её лице было что-то такое, отчего я почувствовала раздражение ещё до того, как успела осознать причину. Не злость даже — я ее злости не стоила, а какое-то… заранее уже вынесенное обвинение. Будто я уже виновата и теперь должна оправдываться, вечно оправдываться. А я даже понятия не имела, в чём именно.

— Ты его совсем не любишь, да? — спросила она тихо.

И что ответить? «Не твое дело, не лезь»? Это Эйрнану она ответит «извини, папа», а мне достанется полный превосходства и понимания своей правоты взгляд. Взгляд фэйри на смертную дурочку.

Эйрнан так смотрел на меня, когда привез в свой дом непрошеный подарок — пустое место, никто, смертная…

Несколько секунд я смотрела на неё, пытаясь понять, действительно ли она произнесла эти слова.

— Я не собираюсь перед тобой отчитываться. Ты слишком мала, чтобы лезть в дела взрослых.

Презрительный, насмешливый взгляд.

— Да, конечно. Больше тебе сказать нечего, мама, да? И что тут понимать… Он старается для тебя, терпит всё это, а ты даже не замечаешь.

— Мы сами разберемся. Это не твое дело.

Возможно, я сказала это слишком жёстко. Но избавиться от ощущения, что я оправдываюсь перед собственной дочерью чуть ли не за каждую мысль, я так и не могла. И от этого мне было ещё хуже.

— Конечно, не мое дело, — легко согласилась она. — Ты всегда так говоришь, когда тебе нечего ответить. А ему плохо здесь, мам. Ты хоть раз подумала, каково ему каждый день находиться в этом мире? И ведь он не скажет, потому что не хочет тебе мешать!

— Откуда ты знаешь, что ему плохо?

Это… это не могло быть правдой. Эйре всегда был спокоен и уравновешен. Что я, не знаю, какой он, когда ему плохо? Я знаю мужа… я опять начинаю оправдываться и злюсь.

— И я это вижу, потому что смотрю на него! В отличие от тебя!

Я почувствовала, как внутри поднимается горячая волна раздражения. Мне хотелось ответить спокойно, объяснить, что она не знает всего, что происходит между нами, что взрослые отношения устроены сложнее, чем ей кажется и все действительно не так просто. Но вместо этого я услышала собственный