За гранью Самайна. Наследница - Анна Айдарова

Дочь не сразу поняла, что он обращается к ней. Эйрнан осторожно освободился от её объятий и вытер большим пальцем слезу с её щеки.

— Мы уезжаем.

Я смотрела на него и не могла понять, что именно услышала. В голове почему-то всплыло совсем другое воспоминание: давний вечер, холодный воздух, запах леса. Эйрнан стоит возле двери, уже одетый для охоты, и протягивает мне руку. Тогда он тоже говорил коротко и резко: «Одевайся теплее. Через полчаса выезжаем».

Я тогда могла негодовать, быть недовольной, возмущаться, не хотеть никуда ехать. Но я шла. Потому что он звал меня с собой, потому что рядом с ним даже неизвестность казалась приключением.

Теперь он снова говорил почти то же самое. Только на этот раз не мне.

— Что значит — уезжаем? — спросила я.

Эйрнан не удостоил меня ответом. Он повернулся к мальчикам, которые всё ещё стояли между нами, прижавшись друг к другу. Их лица были испуганными.

— И вы. Собираться. Возьмите тёплые вещи.

Мальчики переглянулись. Младший растерянно посмотрел на меня, словно ожидая, что я сейчас скажу, будто всё это какая-то шутка и им не нужно никуда идти.

Я молчала.

— Папа, а как же школа? — тихо спросил старший.

— Вот именно! — я ухватилась за эти слова, как за возможность вернуть разговор в привычное русло. — Ты собираешься просто забрать детей и увезти их неизвестно куда? У них школа, занятия, друзья. Ты вообще подумал об этом? Эйрнан, это их образование! Это их будущее!

Эйрнан посмотрел на меня. И вдруг усмехнулся — коротко, уверенно и высокомерно:

— Что-то у тебя не было раньше претензий к моему образованию.

Я почувствовала, как вспыхнули щёки. Он не повышал голос, не спорил, не пытался оправдываться. И от этого его спокойствия мне действительно стало страшно. Мне не было так страшно даже когда он забирал души. Мне не было так страшно, когда он убивал в ночь Великой Охоты.

— Это… это совсем другое!

Я все же нашла в себе силы возразить.

— Разумеется, — равнодушно подтвердил он.

— Эйрнан, не разговаривай со мной так, будто я…

— Я слишком долго пытался с тобой разговаривать, Гвен. Хватит.

Больше он не смотрел на меня. Мальчики ушли собираться, Эл, уже одетая, стояла в дверях. Она бросила на меня короткий взгляд, в котором смешались обида, растерянность и что-то похожее на страх. Я хотела сказать ей, чтобы она осталась, что я люблю ее, и ее отца — люблю! Просто что-то… сломалось…

но так и не произнесла ни слова. Не знала, что именно могу ей обещать и имею ли вообще право требовать, чтобы она осталась после всего, что мы наговорили друг другу.

Когда мальчики вернулись, одетые слишком тепло для лондонской осени и с небольшими сумками, он присел перед ними и обнял обоих. Они прижались к отцу, но продолжали поглядывать на меня. Я видела, что им страшно. И мне тоже было страшно, только я пока не могла признаться себе в этом.

Эл больше не плакала, но глаза оставались красными. Я смотрела на неё и пыталась вспомнить, когда мы в последний раз разговаривали спокойно, без взаимных упрёков и раздражения. Не могла. В памяти всплывали отдельные разговоры, короткие замечания, просьбы, которые превращались в споры, и всё большее расстояние между нами. Я ведь любила её. Конечно, любила. Но почему тогда мне так трудно было просто подойти и обнять собственную дочь?

Эйрнан выпрямился и наконец повернулся ко мне.

— Я очень люблю тебя, Гвен. Но слишком долго игнорировал эти проблемы. Я так больше не могу. Мне тяжело, мне давно нужен отдых. А тебе, похоже, давно нужен отдых от меня. Если что — ты знаешь, где и как меня найти.

Я смотрела на него, не в силах хоть что-то сказать. Мне хотелось спросить, почему он не сказал раньше, почему позволил всему зайти так далеко, почему не дал мне возможности хоть что-то исправить. И кричать, что он тоже виноват, что нельзя просто принять решение за всех и поставить меня перед фактом.

Но за всеми этими словами пряталось другое, гораздо более простое и страшное: не уходи.

А я… я так и не смогла этого сказать.

Эйрнан поднял руку. Воздух перед ним дрогнул, пространство разошлось, открывая проход в другой мир. Я знала, что он способен сделать это где угодно, что ему не нужны ни особые места, ни подготовка, ни чужая помощь. И всё равно каждый раз, когда видела портал, вспоминала, насколько чужим оставался для меня его мир, и насколько долго он пытался сделать своим мой.

Мальчики первыми шагнули следом за отцом. Элли задержалась на секунду. Она посмотрела на меня, и я не поняла, чего ждала от этого взгляда. Извинений? Просьбы остановить её? Может быть, она сама не знала.

Я осталась одна.

В квартире было тихо. Я слышала гудение холодильника, далёкий шум машин за окном, собственное дыхание. На столе осталась чашка Эл, рядом лежали ее блокнот и мои бумаги, а на спинке стула висела забытая кем-то кофта. Всё выглядело так, словно семья просто уехала ненадолго и вот-вот должна была вернуться.

Я вдруг поняла, что не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз по-настоящему отдыхал. Не помнила, когда он в последний раз сам предлагал мне куда-нибудь поехать, а я соглашалась не потому, что хотела доставить ему удовольствие, а потому, что мне самой этого хотелось. Не могла вспомнить, когда мы в последний раз сидели рядом и говорили о чём-то незначительном, не касаясь детей, работы, планов и бесконечных домашних дел.

Я любила своего мужа. Возможно, не так, как семнадцать лет назад: не так показывала это, не так ощущала и не так воспринимала его чувства, но я любила его. Любила детей. И всё же каким-то образом умудрилась довести нас до того, что они выбрали свой мир, а я осталась стоять посреди собственной гостиной, не понимая, как теперь жить дальше.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

Впервые за долгое время мне некуда было спешить. И некому было сказать, что я не хочу всего того, во что превратилась моя жизнь.

Дом встретил нас тишиной. Настоящей, глубокой тишиной, со струями дождя за окнами, шорохом огня в очаге — мальчики замерли на мгновение, а потом принялись бурно восторгаться вспыхнувшим без дров и кремня пламенем. Как Гвен когда-то. Ну разве что она свое изумление изо всех