Отвергнутая драконом - Ия Эмдин

- Как всегда, - повторил Брэндон, и в его голосе было что-то, что Генри не понравилось.

- Твой дом изменился, - сказал он. — Сильно. Слишком. Я помню его другим. - Здесь было тепло, уютно, по-домашнему. А теперь... - он обвёл рукой комнату, и в этом жесте было столько всего, что Генри не нужно было объяснять. - Теперь здесь как в музее.

- Времена меняются, - сказал Генри, и голос его был ровным, но внутри всё кипело. - Люди меняются. Дома меняются. Всё меняется.

- А где Адалин? - спросил Брэндон, - Я хотел её увидеть. Я скучал по ее пирогам и тортикам.

- Адалин здесь больше нет, - сказал он наконец. - Мы развелись. Я женился на другой. На Изабель. Из клана Ледяных.

- Ты... - начал он, но не договорил. Замолчал. Сжал челюсти. Посмотрел в сторону. Потом снова на Генри. - Ты сделал глупость.

- Что? - переспросил Генри.

- Глупость, - повторил Брэндон. - Ты выгнал женщину, которая была тебе верна. Женщину, которая любила тебя. Женщину, которая делала твой дом домом. Адалин мой друг, я не знаю больше таких добрых и порядочных людей как Адалин. Три года. Она делила ложе с драконом, терпела твою родню, твой клан, твою мать, твой нрав и твою холодную постель, и всё это время вела твои книги лучше, чем твой казначей. И ты выгнал её за то, чего она сделать не могла. Это, по-твоему, не глупость?

- Это дело клана, - сказал Генри. - И тебя оно не касается.

- Касается. - Брендон шагнул ближе. - Считаю так: всё, что моё, ты мне вернёшь. Поместья, которые ты держишь из моих земель, шерсть, склады на реке, всё. Аренду я не продлю. И долг за прошлый год принесёшь к первому кварталу. Дел с тобой я больше не имею и иметь не буду.

Генри почувствовал, как под воротником, по шее, пошёл жар. Так у них всегда: сначала тепло за ушами, потом в груди, а потом в руках становится слишком много силы.

- Ты что, за Адалин так обиделся? Не переживай, Брендон. Скоро вернётся твоя ненаглядная, сама придёт, приползёт на коленях, в слезах, постаревшая, потому что север не для человеческих жён. А знаешь что? Я всё равно её обратно не приму. Побрезгую.

Брендон ударил его в челюсть.

Генри ударил Брендона в грудь и в ту же секунду получил локтем в скулу. Второй удар он принял на предплечье, третий прошёл мимо. Они сцепились, повалили лёгкий кованый столик с чернильницей, и чернильница раскололась о паркет, выбросив чёрную полосу по светлому дереву.

Внизу, на лестнице, уже бежали.

Первым в дверь влетел Лакей, за ним ещё двое, и Изабель. И все трое остановились на пороге, потому что не знали, кого из двоих им положено держать.

- Господин!

- Все вон, - сказал Генри.

- Но, милый, ты…

- Вон.

Генри сел на пол у шкафа, там, где было темнее всего, вытянул ноги и вытер лицо ладонью. Кровь шла из губы и из брови, и рука, та самая, что расколотила мрамор, теперь дрожала мелко, как у старика.

Под ним, вперемешку с рассыпанными книгами, лежали бумаги. Он взял верхний лист, поднёс к свече.

Доношение с восточной границы. Датировано восьмым днём назад, писано писарем из управы. Два сторожевых поста сожжены; кто жёг, не сказано; дознание не начато. Ниже, другим почерком, приписано: «А по ночам над пустыми усадьбами огонь виден».

Изабель вернулась раньше, чем он успел подняться с пола. Дверь распахнулась, свеча метнулась, и она влетела в кабинет босиком, в халате поверх сорочки, с мокрым полотенцем в руке, и сразу опустилась перед ним на колени, так что подол халата лёг на рассыпанные книги.

- Ты цел? Он тебя?.. Генри, он тебя по лицу! - Она потянулась к его скуле с полотенцем, а полотенце было смочено лавандовым настоем, и в разбитой брови защипало. - Да кто он такой, чтобы поднимать руку на главу клана? В твоём доме, за твоим столом! Где была стража? Я велю их выгнать, всех, сегодня же, я не потерплю, чтобы в моём доме…

- Не трогай.

- …чтобы в моём доме кто-то бил моего мужа!

- Я сказал, не трогай, - повторил он, и она отняла руку, но осталась сидеть на полу, глядя ему в лицо снизу вверх, и в этом взгляде любовь стояла вперемешку с чем-то ещё, цепким и быстрым, как у торговки на базаре.

- Он забрал склады, - сказала она уже другим голосом. - Он может забрать склады? Ты подписывал ему какие-то бумаги? Если он откажется продлить аренду, у нас в клане…

- Он может, - сказал Генри. - И возьмёт.

- Почему? Из-за чего? Из-за накладных, из-за пошлины, из-за…

- Из-за Адалин.

- Из-за неё, - сказала она медленно, а потом заговорила быстро, высоко, тем самым голосом, от которого у него начинало тянуть в виске. - Из-за неё! Я вынесла из этого дома всё, что от неё осталось, до последней тряпки: платья, шкатулки, её книги, её серые половики, её посуду, её кресла, я переложила ковры, я перекрасила стены, я велела срубить в саду её розы и посадить другие, потому что куда ни повернись, везде были её розы, и всё равно она здесь! Она здесь каждое утро, потому что кухарка до сих пор печёт эти её коржики, потому что старый садовник говорит «как при прежней госпоже», потому что твой казначей до сих пор держит её счета в отдельной папке и не даёт их никому свести. Из этого дома её ничем не вытравить.

Генри слушал её и смотрел не на неё, а мимо: на свечу, на трещину по стене, на книги, разъехавшиеся по полу веером.

- Кулон, - сказал он.

- Что?

- Кулон, который был у Адалин. Серебряный, на тонкой цепочке, с