Отвергнутая драконом - Ия Эмдин

- Ищете рецепт идеального приворотного зелья или собираетесь устроить локальный апокалипсис на границе, чтобы маги и драконы наконец помирились от общего испуга?

Адалин, резко обернувшись к нему с чашей дымящегося отвара в руках.

- Не колдую, - ответила она. - Я учусь, пробую и исследую.

- И что ты исследуешь? - он подошёл к полке. Взял одну книгу, посмотрел и поставил на место. - Травы? Зелья? Проклятия?

- Целительство, - ответила она, - Я учусь лечить. Раны. Болезни. Ожоги. Всё, что может понадобиться. Всё, что может спасти. Всё, что может помочь. Потому что здесь люди, которые страдают. И я хочу быть полезной.

- Я пытаюсь исправить то, что ваши хваленые имперские целители веками считали невозможным, генерал! Пока вы и ваш брат меритесь размерами своих армий и выжигаете земли, обычные люди и отступники умирают от яда темных магов, против которого у ваших хваленых драконов нет ничего, кроме пафосных речей о чести!

Генерал молча и послушно стянул через голову остатки разорванной рубахи, швырнув их на пол, и Адалин, стараясь унять дрожь в пальцах, смочила чистый холст в дымящемся отваре и бережно прикоснулась к его потемневшей ране. Ощутив, как под её ладонями судорожно дернулись жесткие, горячие мышцы его плеча, она покачала головой и тихо произнесла:

- Вам нужно беречь себя, Аларик. Вы можете сколько угодно строить из себя неуязвимого бога войны перед своими солдатами, но я ведь не слепая - я чувствую, как ваша магия истощена, как она бьется внутри вас на самом донышке, едва сдерживая остатки некромантского плетения. Драконье пламя не вечно, если подпитывать его только упрямством.

Аларик приглушенно хмыкнул, и в его сузившемся зрачке промелькнул опасный, лукавый огонек, когда он, перехватив её запястье и заставив на секунду замереть, хрипло спросил:

- Неужели строгая леди Адалин так отчаянно переживает за мою жизнь, или дело лишь в том, что без своего генерала это поместье потеряет самого верного защитника?

- Я... - начала она. Но не договорила.

Она резко отстранилась и задела локтем склянку. Та покачнулась, упала и разбилась.

- Чёрт, - прошептала Адалин. И наклонилась, чтобы собрать.

Но он не позволил. Он притянул её к себе.

Адалин замерла, оказавшись в плотном кольце его рук, и снизу вверх посмотрела на его лицо, пораженная тем, как его глаза, еще мгновение назад бывшие светлыми, теперь почти полностью почернели от затопившей их голодной, первобытной страсти. В её груди в этот момент поднялся настоящий шторм из противоречивых чувств: дикий, до дрожи в коленях, страх перед этой необузданной драконьей силой смешивался с пьянящим, сладостным восторгом от осознания того, что этот великий воин, перед которым трепетали империи, сейчас замер перед ней, побежденный одним лишь её присутствием.

Прежде чем она успела произнести хотя бы слово, Аларик наклонился и накрыл её губы своими в глубоком поцелуе, а затем, не разрывая объятий, он увлек её за собой на мягкие шкуры кушетки, легко подмяв под себя её хрупкое тело.

Оказавшись прижатой к постели, Адалин уперлась ладонями в его обнаженную, вздымающуюся от частого дыхания грудь и они на несколько долгих секунд замерли, глядя друг на друга - она с отчаянным вызовом и мольбой в глазах, а он - с обожанием и темным, непреклонным желанием забрать её всю без остатка.

А затем сдерживать лавину стало невозможно: Аларик с новой силой набросился на неё с поцелуями, которые теперь стали удивительно гармонично сочетать в себе прежнюю властную жесткость и щемящую, почти отчаянную ласку. Его губы обжигали её шею, ключицы, спускались ниже к вырезу шелковой сорочки, пока его длинные пальцы уверенно и бережно очерчивали изгибы её бедер, заставляя её кожу покрываться крупной дрожью.

Ее запястья оказались перехвачены одной его рукой и прижаты чуть выше головы. Это лишало контроля, но вместо страха внутри вспыхнула жажда отдаться этой силе. Его поцелуи стали глубокими, требованиями, забирающими все дыхание без остатка. Каждое прикосновение оставляло на коже невидимые ожоги; пальцы впивались в тело крепко, собственнически, фиксируя и подчиняя.

Движения утратили мягкость, став мощными, рваными, подчиненными единому ритму. Это был танец на грани фола, где тела сталкивались с такой силой, словно пытались прорасти друг в друга. Хриплый шепот прямо в губы, тяжелые вздохи и полный отказ от рамок - они существовали в эпицентре шторма, который сами же и породили. Это был секс, лишенный масок и условностей - обнаженная, пульсирующая стихия, где жесткость была высшей формой доверия, а страсть - единственным законом.