Отвергнутая драконом - Ия Эмдин

Сейчас у неё каша была на рукаве, на коленях лежали крошки яблочного пирога, а за столом орали трое детей и один император. И она не променяла бы ни одной этой крошки ни на какую корону.

Вечером, когда детей наконец уложили, Аларик пришёл к ней в спальню позже обычного.

Она сидела у камина и расчёсывала волосы. Он постоял в дверях, опершись плечом о косяк, как тогда, девять лет назад, в ночь, когда отпустил предательницу.

- Тави спит? - спросила Адалин.

- Со второго раза. Требовала сказку про огненную ведьму и дракона, который упал в розы.

- Ты рассказал?

- Рассказал. Она сказала, что дракон глупый, раз падает. - Он подошёл к ней и забрал гребень у неё из рук. - Я не стал спорить.

Он сам стал расчёсывать ей волосы. Медленно, прядь за прядью, сверху вниз. Он делал это почти каждую ночь, и каждый раз она удивлялась, сколько терпения в руках, которые умеют держать меч.

- Ты устал, - сказала она.

- Немного.

Он отложил гребень и убрал волосы ей с шеи. Наклонился и коснулся губами знака на затылке. Знак сразу потеплел, и Адалин почувствовала, как тепло пошло вниз по спине, как идёт каждый раз, хоть за девять лет можно было и привыкнуть. Не привыкла. - Знаешь, о чём я думал весь Совет?

- О соли?

- Об этом. - Он снова поцеловал её шею, чуть ниже. - Как приду, и ты будешь сидеть у огня.

Он развернул её к себе вместе со стулом и опустился перед ней на колени, так что их лица оказались вровень. Он часто так делал. Будто ему было трудно говорить ей важное сверху вниз.

- Смотри на меня, - сказал он тихо.

Зрачки у него вытянулись. Тот самый признак, который она знала лучше любой карты империи.

Он поцеловал её. Она запустила пальцы ему в волосы, и потянула к себе ближе.

Потом он поднял её на руки, как поднимал всегда, хотя она давно уже не была ни худой, ни лёгкой, и понёс к постели.

…

Морвен нашёл свою истинную. Её звали Иветта, она была целительницей из приграничной деревни, вдовой, на десять лет моложе его, и в первую встречу обозвала его упрямым козлом за то, что он не дал ей перевязать себе руку. Знак проявился у них обоих через месяц, у каждого на ладони, в виде крошечного языка пламени. Морвен написал об этом Адалин письмо на четыре страницы, где три с половиной были про погоду и западные заставы. Свадьбу сыграли весной, в саду, полном цветущих яблонь. Адалин и Аларик прилетели на неё вдвоём, драконом и драконицей, и вся деревня высыпала смотреть.

Генри и Изабель Аларик сослал на север через полгода после свадьбы.

Изабель родила сына в начале лета. Трибунал долго решал её судьбу, и всё шло к тому, что её отправят в крепость на всю жизнь. Ребёнка отдадут Серебряным, а её имя вычеркнут из книги клана. Генри знал, что так будет. Он ждал этого почти с облегчением.

А потом пришёл указ о помиловании. Изабель Серебряной сохраняли жизнь и свободу, но лишали права когда-либо вернуться в столицу. Ей назначали жить в старом сторожевом замке Серебряных на северном рубеже, при муже, под надзором императорского мага. Указ был подписан рукой императора. Но Генри потом узнал от Бертрама, а Бертрам от кого-то из писарей, кто именно просил императора об этом. Кто сказал, что ребёнок не должен расти без матери, какой бы она ни была. Кто сказал, что смертей и так было довольно.

Генри долго держал эту новость в себе. Она простила Изабель. Изабель, которая хотела её смерти. А его, Генри, она даже прощать не стала. Не за что было, она сказала. Пусто.

Север оказался таким, каким он его и представлял. Серым, ветреным, бесконечным. Замок стоял на скале над холодным морем, и ветер выл в его трубах днём и ночью. Серебряные испокон веков считали ветер своим. Здесь ветер был сам по себе, ничей, и Генри быстро перестал пытаться им управлять.

Первую зиму он почти не спал. Ходил ночами по пустым коридорам, стоял у узких окон и смотрел на юг, где за сотнями миль тайги и гор была столица. Он думал о ней.

Потом он начал работать. Замок был запущен, земли вокруг него нищие, рыбаки в деревне под скалой голодали каждую зиму. Генри сам ездил в деревню. Сам считал мешки с солью и сети. Сам выучил имена всех рыбаков, их жён и детей. Он завёл себе зелёную книгу, точно такую же, как у неё, и писал на полях мелким почерком. «Старому Хеймо на новую лодку. «Дочь кузнеца, кашель. Отвёз мёд и сосновые почки». И долго сидел над этой страницей в пустом кабинете, и не мог понять, почему у него так болит в груди.

Изабель жила в другом крыле и магии в ней больше не было, её выжгли до последней искры. Она стала тихой, бледной, почти не выходила из своих комнат. Иногда Генри видел её на стене, когда она гуляла с сыном. Мальчик был светлый, серебристый, похожий на него самого в детстве. Генри любил его неловко и молча, как не умел любить никого.

Иногда, долгими северными ночами, когда ветер выл особенно громко, он приходил к ней. Она не прогоняла. Они почти не разговаривали. А он гасил свечу, закрывал глаза и представлял, что рядом другая женщина. Что волосы под его ладонью тёмные, а не светлые. Что от кожи пахнет лавандой, а не холодом. Что если он сейчас откроет глаза, то увидит загорелое лицо и прямой взгляд, которого он так никогда и не заслужил. Он не открывал глаз. Он знал, что увидит.

С годами это прошло. Не любовь, она не прошла, он ведь обещал любить всегда и держал слово, как не держал никакое другое. Прошла боль. Она стала тихой, ровной, привычной, как