Зайки больно кусаются? - Тома Глуб

Вероятно ему мало, что пригласил меня встретиться именно вот так…

За столом постепенно замолкают. Сначала замечает девушка Стаса, толкает его локтем, потом еще кто-то, потом все. И не из-за меня. Все смотрят на тех двоих, что идут прямо за мной.

Стас видит меня и опускает глаза в тарелку. И не поднимает их больше.

Я останавливаюсь у стола.

— Удали фото.

— А, ты поэтому тут, — он откидывается и крутит бокал в пальцах. — Даш, ну ты чего? Это же шутка.

— Ты знаешь, что такое шутка, Рома? Шутка — это когда смешно тому, над кем шутят, — голос у меня неожиданно ровный. — Мне не было смешно полтора года. Ни разу. Ни когда ты выкладывал то фото в купальнике, ни когда смеялся над моими «бедрами как у тетки», ни после истории с Мариной, ни когда заставил меня надеть эти глупые ушки. Мне было больно. Каждый раз. А ты каждый раз говорил, что я не понимаю юмора.

За столом никто не говорит. С кухни или бара доносится звон посуды.

— Удали. Сейчас. При всех. И больше не пиши, не звони, не приезжай. Мы закончили наши отношения, не позорься и прекрати меня искать и унижаться.

Пока он офигевает от моей смелости, я беру его телефон со стола. Он не сопротивляется. Нахожу пост. Удаляю. Кладу телефон обратно.

И жду.

Жду, что он резко поднимется. Начнет унижать. Ударит по самому больному — он всегда это умел…

А он не встает.

Он сидит и смотрит на меня снизу вверх. И вдруг я понимаю: он смотрит на меня не зло. Скорее с жалостью.

— Даш, — говорит он тихо. — Сядь и останься со мной.

— Не сяду.

— Да сядь ты… — он проводит рукой по лицу и вдруг криво усмехается. — Ладно. Ладно, стой…

Он поднимает глаза мне за спину. Туда, где они. И произносит очень спокойно:

— Спроси у них, чья это была идея.

Я не сразу понимаю.

— Что?

— Костюм. С ушками этими, — он смотрит на меня. Он говорит без насмешки, и от этого мне становится не по себе. — Ты правда думаешь, что я бы сам додумался? Я? Даш… — он хохотнул.

Внутри все разом рухнуло.

— Ты… — начинаю я. — Ты сейчас серьезно?

— «Купи белое», — говорит он. — Я тебе так сказал? Так. Потому что мне так сказали.

За моей спиной никто не реагирует.

И впервые мне хочется услышать хоть что-нибудь от них.

— Ты врешь… — говорю я.

— Ага, — он кивает, легко соглашаясь, и от этого мне становится по-настоящему нехорошо. — Вру. Конечно, вру. Я мудак, они герои, да-да…

Он берет бокал и смотрит в него, а не на меня.

— Даш, я тебя два года… — он запинается на слове. — Неважно. Я все испортил, я знаю. Я про другое. Ты думаешь, что вырвалась. Но… Мне даже жалко, что ты попала в их руки.

— Не смей…

— Спроси, — говорит он. — Я даже не прошу мне верить. Спроси и посмотри.

Я разворачиваюсь и иду к выходу. Быстро. Через весь зал. Мимо столов, где люди делают вид, что не смотрят. Мимо бара, где бармен разглядывает меня в упор.

Дышать становится трудно, и я говорю себе, что он лжет. Он всегда лгал. Это последнее, что у него осталось. Надежда, что ложь сработает правильно… Он сказал это только потому, что больше нечем было ударить. Так делают проигравшие. Не смог вернуть — решил хотя бы все испортить.

Конечно, он лжет.

Вот только почему он сказал это тихо?

Он же всегда играл на публику. Всегда говорил громко, при всех, чтобы смеялись. А тут словно хочет мне помочь, что ли…

Я пытаюсь не думать об этом до самого выхода. Не получается.

На улице неожиданно светло и тепло.

Я останавливаюсь на крыльце и хватаюсь за перила. Две руки одновременно ловят меня под локти.

— Все, — говорю я. — Все. Я все. Бывший теперь бывший…

— Да… Бывший…

Он не заканчивает. Утыкается лбом мне в макушку.

Из меня вырывается смех. Прямо там, на крыльце. Я смеюсь некрасиво, с всхлипом. От нервов и облегчения одновременно.

— Он под конец совсем поплыл, — говорю я. — Слышали, что он сказал? Что костюм придумали вы.

И смеюсь опять. Потому что это же смешно. Это настолько дико и жалко, что смешно. Я поднимаю голову, чтобы они посмеялись вместе со мной.

Ник быстро смотрит на Глеба.

Одну секунду.

Будто ждет от него реакции.

А мне больше не смешно.

— Бред, — говорит Глеб ровно и спокойно.

На секунду позже, чем я ожидала…

Я не спрашиваю ничего в машине.

Я сижу впереди, смотрю на дорогу и говорю себе: одна секунда ничего не значит. Люди задумываются. Люди вообще устают. Люди не обязаны отвечать мгновенно на каждую чушь…

Но в голове почему-то всплывают детали, которым я раньше не придавала значения.

— Купи что-нибудь красивое. Белое. Ты же мой белый кролик.

Ник меня стал называть сразу же так же, кроликом…

Спокойные слова Глеба:

— Ты можешь вернуться к нему завтра. Это твое решение. Я не буду тебя отговаривать.

— Я плачу за зайца, которого выиграю тебе в тире.

Хотя я тогда даже не знала еще, что мы поедем в парк аттракционов…

Я сижу и чувствую, что все эти мелочи вдруг перестают казаться случайными. Так довольно быстро вырисовывается логическая цепочка. После Ромы я уже не умею совсем игнорировать такие совпадения. Меня научили вот они же…

Глеб на заднем сиденье отвечает на сообщение. А после кладет на сиденье телефон экраном вниз.

Он всегда кладет телефон экраном вниз…

Всегда.

Дома у Глеба я говорю, что мне надо в душ, но захожу в его спальню, пока они ушли на кухню. Его телефон лежит на тумбочке. Экраном вниз…

Я стою над ним, наверное, минуту. Целую минуту. И понимаю, что если я сейчас не посмотрю, меня будут мучать сомнения всю оставшуюся жизнь.

Пароль я знаю. Он сам при мне вводил четыре цифры. Я тогда решила, что ему нечего от меня скрывать…

Экран загорается.

Чат без названия и тут ровно два участника. Глеб, Ник… А совсем недавно было трое. Просто, судя по последним уведам, Рому исключили из чата…

Я листаю вверх. Долго. Несколько раз промахиваюсь по экрану… Но замираю на коротком сообщении.

Ник: спорим?

Глеб: на что?

Ник: на нее. наши вечеринки