Право одной ночи - Кая Вереск

Губы Князя коснулись внутренней стороны моего бедра — лёгкое, дразнящее прикосновение, от которого мышцы напряглись сами собой. Он целовал дорожку вверх, не торопясь, смакуя каждый миллиметр, и дыхание его становилось всё более горячим, всё более рваным.

Я за прокинула голову, и темнота спальни поплыла перед глазами, теряя очертания. Всё моё существо сосредоточилось в одной точке — там, где его пальцы уже отодвигали влажное кружево в сторону. Первый укол наслаждения был почти невыносим. Его язык — горячий, влажный — прошёлся от входа до клитора, одним медленным, тягучим движением. С губ сорвался всхлип, и я закусила костяшку собственного пальца, лишь бы не закричать.

— Не сдерживайся, — шепнул он, не отрываясь от своего занятия. — Я хочу слышать тебя.

Язык обвёл клитор — раз, другой, третий, описывая круги, пока этот набухший, пульсирующий бутон не превратился в единственную точку вселенной. А потом губы сомкнулись вокруг него, и Князь начал посасывать — мягко, ритмично.

Мои бёдра дёрнулись ему навстречу сами собой. Пальцы вцепились в простыню, комкая дорогой египетский хлопок. Каждое движение его губ, каждый поворот языка отдавались во мне судорогой, поднимающейся откуда-то из глубины живота к горлу, перехватывая дыхание.

Он ввёл в меня палец — средний, длинный, — и я вскрикнула.

— Боже... — выдохнула я, и это прозвучало как молитва.

Добавился второй палец. Растяжение было сладким, почти болезненным, но его губы продолжали работать над клитором, и боль растворялась в удовольствии.

Мои бёдра начали двигаться сами, задавая ритм, насаживаясь на его пальцы, пока с губ не сорвалось то, чего он ждал:

— Пожалуйста... я хочу большего... пожалуйста...

Он поднял голову. Его подбородок блестел от моей влаги, а в глазах плескалось торжество — тёмное, голодное, почти пугающее.

— Большего? — переспросил он, и голос прозвучал низко, с хрипотцой.

— Тебя, — выдохнула я, забыв про гордость, про план, про всё на свете. — Я хочу тебя внутри. Сейчас.

Он усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у меня когда-то кровь стыла в жилах, а теперь закипала, — и поднялся. Его движения были плавными, хищными, а взгляд не отпускал моего ни на секунду, пока он расстёгивал ремень, освобождался от брюк, от боксеров.

Его член — твёрдый, возбуждённый, с блестящей от смазки головкой — упёрся мне в живот, когда он навис надо мной. Я почувствовала его вес, его жар, его пульсацию, и внутри всё сжалось в предвкушении.

Он вошёл медленно — так медленно, что я ощутила каждую вену, каждую грань, каждый сантиметр, растягивающий меня изнутри. Мои стенки сжались вокруг него, и из горла вырвался стон — низкий, гортанный, полный чистой, ничем не замутнённой похоти.

— Смотри на меня, — приказал он, и я подчинилась.

Наши взгляды встретились, и в этот миг всё остальное перестало существовать. Не было ни мести, ни лжи, ни прошлого — только он, заполняющий меня до предела, и ритм, который он задал, — глубокий, мощный, выбивающий воздух из лёгких.

Его бёдра двигались с размеренностью метронома, и каждый толчок отдавался во мне волной, поднимающейся от лона к груди, к горлу, к кончикам пальцев. Я обхватила его плечи, впиваясь ногтями в кожу, оставляя следы, за которые не извинялась.

Он перевернулся на спину, увлекая меня за собой, и я оказалась сверху — распластанная на его груди, с его членом всё ещё внутри. Ладони легли на мои бёдра, задавая ритм, но теперь я была главной.

Мои бёдра задвигались сами — сначала неуверенно, потом всё быстрее, находя тот самый угол, при котором головка упиралась в заветную точку внутри. Грудь подпрыгивала в такт движениям, волосы рассыпались по плечам, и я чувствовала себя богиней — дикой, необузданной, берущей то, что принадлежало мне по праву.

Его пальцы впились в мои ягодицы, направляя, ускоряя, а большой палец одной руки лёг на клитор и начал выписывать круги — резкие, точные.

Оргазм настиг меня внезапно — не волной, а взрывом. Тело выгнулось дугой, из горла вырвался крик, и внутренние мышцы сжались вокруг его члена с силой, которая вырвала из его груди ответный стон — хриплый, сдавленный, полный экстаза.

Я рухнула на него, чувствуя, как его член пульсирует внутри, изливаясь горячими толчками. Наши сердца колотились в унисон, дыхание смешивалось, а кожа была скользкой от пота.

Эта ночь была совсем не похожа на первую. Тогда в наших движениях была нежность, открытие, медленное, робкое доверие друг другу. Теперь же в каждом прикосновении горела лихорадочная, почти отчаянная жадность — с его стороны как попытка искупления, с моей — как единственный способ заглушить крик, разрывавший меня изнутри. Я целовала его так, будто хотела одновременно и удержать, и уничтожить. Впивалась ногтями в его спину, оставляя следы, которые, быть может, были единственной правдой в этой ночи, полной лжи. Каждый его стон отзывался во мне странной, горькой смесью торжества и муки — будто я мстила ему этой же самой близостью, которую он когда-то использовал, чтобы держать меня рядом.

Когда всё закончилось и он уснул, уткнувшись лицом в моё плечо, тяжело и ровно дыша, я лежала в темноте с открытыми глазами, чувствуя, как по щеке скатывается слеза.

Я не знала, кого оплакиваю сильнее: отца, чья смерть наконец обрела имя убийцы, или себя саму — ту наивную женщину, что ещё несколько дней назад поверила, будто может быть счастлива с человеком, которого изначально пришла уничтожить.

Утро выдалось непривычно тихим — то самое затишье перед бурей. Князь ушёл рано, оставив короткую записку на подушке: «Вернусь к вечеру. Прости за вчерашнее». Я перечитала эти несколько слов трижды, пытаясь понять, извиняется ли он за сцену в кабинете или за прошедшую ночь — но так и не нашла ответа, который бы меня удовлетворил.

Тело всё ещё помнило вчерашнюю ночь — саднящее тепло на коже, следы, оставленные моими же ногтями на его спине, тяжесть его руки на моей талии, когда он наконец уснул. А разум упрямо возвращался к фотографиям, спрятанным в телефоне, к словам Павла Сергеевича, к холодному, отрезвляющему выводу, к которому я пришла накануне: он виновен. Каким бы нежным ни было прикосновение его губ, каким бы искренним ни казалось раскаяние в глазах, — ничего из этого не могло стереть того, что я знала