В темном уголке сердца - Лисина Кони

Пока я жду его, в голове снова прокручивается вчерашний разговор, а то, как я маниакально дергаю ногой под столом, выдает мое тревожное состояние.

Как бы очевидно это ни казалось, я никогда не думала о том, чтобы пожаловаться на своего бывшего психотерапевта в комиссию, пока он сам этого не предложил. Наверное, я чувствовала себя слишком молодой, слишком слабой и незначительной, чтобы что-то с этим сделать. Но он сказал, что поможет мне, так что, возможно, мне и правда стоит что-то предпринять.

Его слова о том, что я не могу изменить свое прошлое, но могу защитить будущее других, стали для меня решающими. Я не хочу, чтобы кто-то еще прошел через то же самое, если я могу этому помешать. А что до меня…

Джеймс был прав — моя жизнь не разрушена. Испорчена, возможно, но не разрушена.

Я не могу контролировать или изменить прошлое, но могу сделать свое будущее другим. Наполненным надеждой и смыслом — для меня самой.

Именно поэтому, когда очередная навязчивая мысль пытается заползти мне в голову, а я смотрю на время на телефоне и все еще сижу за столом одна, я сталкиваю ее с воображаемого утеса.

Она больше не управляет мной.

Я не марионетка ее неэтичных поступков. Я не плохая дочь, не плохая сестра, не плохой человек. К черту это.

Ну и что с того, что мне не повезло с родной семьей? Разве я в итоге не выросла в любящем и безопасном доме?

Сэмми и Грейс, может, и не мои биологические родители, но они вырастили меня как свою. Они дают мне столько любви, поддержки и уважения, а я сижу здесь и неблагодарно себя за это корю. Только потому, что мне неловко из-за того, что брат оплачивал мою аренду, пока я училась вдали от дома?

Чувствовала бы я то же самое, если бы это были родители, которые поддерживали меня таким образом?

От всех этих «а если бы» у меня начинает болеть голова, но на этот раз чувство вины не приходит. Я не настолько наивна, чтобы верить, что оно исчезло навсегда, но эта короткая передышка ощущается как глоток свежего воздуха, которого мне так долго не хватало. Пока что этого достаточно.

Как достаточно и времени, которое я жду Джеймса.

В очередной раз посмотрев на телефон и не увидев ни одного сообщения, я решаю написать ему первой. На всякий случай.

Я: Привет, я тут уже пятнадцать минут. Ты сильно задержишься?

Проходит пять минут без ответа. Потом еще пять. И еще пять.

Он опаздывает на полчаса.

Он что…

Меня продинамили?

Думай о хорошем.

Может, он застрял в пробке и не может проверить телефон, или он разрядился и поэтому он не отвечает. Хотя нет. Это не может быть правдой, потому что сообщения доставлены, значит, телефон включен и связь есть.

А вдруг произошла авария?

Нет. С ним все в порядке. Он едет. Он просто опаздывает.

И именно это я твержу себе еще пятнадцать минут.

Я продолжаю врать себе, когда официант спрашивает, готова ли я сделать заказ или нам стоит подождать кого-то еще.

Я продолжаю врать себе, когда проходит час, а Джеймс так и не появляется, даже не удосужившись прислать чертово сообщение с извинениями, объяснением, хоть чем-нибудь.

Когда я выхожу из ресторана с пустым желудком и еще более пустым сердцем, я перестаю себе врать.

Он говорил, что всегда будет рядом со мной, но мне стоило догадаться, что верить его ложным обещаниям нельзя.

Он уже уходил однажды и, судя по всему, не чувствовал себя из-за этого плохо, раз сделал это снова.

Когда машина подъезжает к моему дому, телефон звонит.

Но это не Джеймс.

Это моя мать.

Джеймс

Я: Сегодня в шесть. У тебя тридцать минут.

Хотелось бы сказать, что я не видел брата уже десять лет, но, к сожалению, мне так не повезло.

Годами родители заставляли нас проводить вместе Рождество, но все остальные праздники, когда он бывал дома, я пропускал. Родители понимали почему и никогда не упрекали меня за это.

Они знают, что он сделал, но отговорка «он ведь тоже наш сын» со временем не теряет свежести. Единственная причина, по которой я не держу на них зла, — они правда хотят как лучше. Для них это не оправдание, а объяснение. Но это не значит, что мне не кажется, будто короткую соломинку вытянул именно я.

Это он оттолкнул меня в детстве, а потом — снова, когда мы уже повзрослели. Это он был ревнивым, агрессивным братом, тем, кто не выносил мысли, что я могу быть хорош в том, в чем он — нет. Это он переспал с моей девушкой, пока мы еще встречались.

Но теперь это уже не имеет значения, правда?

По сути, я единственный ребенок. И мне плевать, как плохо это выставляет меня со стороны.

Когда люди говорят: «Но он же твой брат, кровь не водица», они не понимают, что цитируют только половину фразы.

«Кровь завета гуще воды утробы» — вот полная версия, и смысл в том, что связи, которые мы выбираем сами, важнее тех, что даны нам рождением.

Вот почему мне абсолютно все равно, брат мне Эндрю или нет. Если бы он хотел отношений, возможно, ему не стоило всю жизнь быть первостатейным мудаком. Просто мысль вслух.

Он попросил встретиться на его работе — в каком-то пафосном офисе в центре, пообещав, что к моему приходу там никого не будет. И на этот раз он не соврал.

Все, что я знаю о взрослой жизни Эндрю, я узнал против своей воли. Родители любят делиться новостями, когда мы видимся, думая, что мне мешает гордость спросить. На самом деле он для меня практически мертв. Но вслух я этого не говорю — берегу сердце матери.

Поэтому, когда я захожу в маркетинговую фирму, где он работает, на две минуты позже назначенного времени, я уже знаю, чего ждать. Брови не поднимаются, выражение лица не меняется, когда мои голубые глаза встречаются с его карими.

Эндрю такой же широкий в плечах, как и я, но на несколько сантиметров ниже. Он — сплошное высокомерие, что ясно по кривой усмешке на лице, будто все это — сплошная шутка.

— Джеймс, — начинает он тем самым надменным голосом, который я был безумно рад больше никогда не слышать.

— Тридцать