В тихих омутах. Промышленное загрязнение и рождение российской экологической политики (1871–1931) - Андрей Владиславович Виноградов

Ознакомительная версия. Доступно 12 из 62 стр. загрязнение окружающей среды стало одной из самых прочных основ для оценки российской и советской экологической политики. В своих основополагающих трудах по российской экологической истории Дуглас Винер пишет, что «лоскутное одеяло отравленных земель, отравленного воздуха и отравленной воды», с которыми мы сталкиваемся сегодня, обязано своим появлением непрерывной череде политических режимов, сходных друг с другом в своем отношении к природным богатствам. Со времен Ивана Грозного и до постсоветской России правители воспринимали окружающую среду как кладовую ресурсов, которые должны быть использованы во имя достижения государственных целей. В этом смысле, считает Винер, Советский Союз был лишь частным проявлением особого типа взаимодействия государства и окружающей среды, сложившегося в России на протяжении столетий. Пол Джозефсон полагает, что экологическая политика СССР фактически представляла собой «войну с природой»: ее результатом стали поля токсичных отходов, просачивающихся в грунтовые воды, а также дорогостоящие и неудавшиеся проекты по преобразованию природы – так называемые «белые слоны» и гигантские неэффективные заводы, до сих пор доминирующие в ландшафте. В отличие от своего предшественника, Джозефсон ищет причины произошедшего внутри советской системы и называет три из них: страсть большевиков к планированию, приверженность к крупномасштабным проектам и постоянная борьба с внешним врагом, которая подстегивала высокие темпы эксплуатации ресурсов. Российские первопроходцы в области экологической истории Айдар Калимуллин и Евгений Гололобов разделяют этот взгляд: по их мнению, ключевой причиной экологических кризисов были технократический подход к решению экологических проблем, не предполагающий радикальные социально-экономические преобразования, но рассчитанный на количественные, поверхностные изменения, и тот факт, что государство рассматривало природу как «неблагоприятный фон» для реализации своих экономических планов.

Подходы к оценке российской и советской экологической политики как целенаправленного «экоцида» и «войны с природой» долгое время оставались преобладающими, однако последние труды в этой области рассматривают вопрос более комплексно. В своей книге «Природа советской власти» Энди Бруно, исследуя проблемы промышленного загрязнения на севере Европейской России, соглашается со своими предшественниками в том, что эксплуатация окружающей среды в российской истории достигала катастрофических масштабов, но указывает при этом на ряд тонкостей, которым прежде уделялось недостаточно внимания. Во-первых, отношение к природе в российской культуре было амбивалентным: официальные потребительские дискурсы неизменно соседствовали с природоохранными инициативами. Во-вторых, важное значение в борьбе с загрязнением и в формировании экологической политики имели не только социальные акторы, но и сама материя, которая обладала собственной агентностью и не всегда «действовала» так, как от нее ожидалось, приводя к нежелательным экологическим последствиям и препятствуя попыткам сократить выбросы вредных отходов. Более позитивных взглядов на советскую экологическую политику придерживается Стивен Брейн, который рассматривает ее через историю леса: не отрицая провалов в других областях, он считает, что в охране лесов сталинскому СССР не было равных в мире.

Несмотря на очевидные расхождения, многие экологические историки России солидарны в том, что эксплуататорский подход авторитарного государства к окружающей среде господствовал в советской экологической политике, но не полностью ее определял: даже в годы самых суровых репрессий часть граждан продолжала бороться за охрану природы, добавляя полутонов в общую картину. С этой точки зрения российская и советская экологическая политика выглядит как более многогранный феномен, и формирование объемного представления о ней требует дальнейших исследований. Однако самой важной общей чертой является то, что все эти работы сконцентрированы на советском периоде российской экологической истории, лишь вскользь затрагивая дореволюционные времена или вовсе оставляя их за кадром. В свою очередь, экологические историки Российской империи нечасто обращались к вопросам загрязнения окружающей среды: за редким исключением, они преимущественно сосредоточены на истории сельского хозяйства, природных ресурсов и эволюции представлений о природе в русской культуре.

Сложившийся историографический перекос привел к нескольким важным последствиям, которые логически вытекают одно из другого. Прежде всего, загрязнение окружающей среды промышленными отходами и образование обширных «индустриальных пустынь» могут выглядеть как исключительно советский феномен, происходящий не из капиталистической погони за прибылью (в той или иной степени свойственной всем западным странам), а из особого большевистского стремления к выполнению планов и реализации крупномасштабных проектов. Богатый опыт Российской империи в этой области до сих пор оставался невостребованным, хотя он способен существенно дополнить имеющуюся картину. Кроме того, недостаток материала для сравнения мешает ответить на вопрос о том, что делало экологическую политику собственно советской: какие ее черты обусловлены непосредственно установившимся в 1917 году режимом, а какие имеют более глубокие исторические корни? Действительно ли революция стала рубежным событием в экологической истории России, или ее значение значительно переоценено? Это исследование не ставит своей целью сравнить опыт Российской империи с экологической политикой СССР или стран Западной Европы. Тем не менее оно заполняет важную лакуну в современной историографии, которая прежде мешала говорить о разрывах и преемственности между «российским», «советским» и «европейским» с точки зрения взаимодействия человека и окружающей среды.

Анализируя особенности и истоки борьбы с промышленным загрязнением в дореволюционной России, важно рассматривать ее в контексте не только отечественной истории, но и истории других стран в XIX столетии. В последние десятилетия промышленное загрязнение стало предметом целого ряда исследований, посвященных преимущественно государствам Западной Европы. В отличие от историй Новейшего времени – периода, когда издержки промышленного роста уже были привычной проблемой, – эти работы повествуют о том, как рождалось представление о промышленном загрязнении, прежде малоизученном феномене, который постепенно становился неотъемлемой экстерналией экономического роста и ожидаемым элементом городской жизни.

Несмотря на очевидную связь между загрязнением и окружающей средой, этой теме не сразу удалось отвоевать себе место в историографии экологической истории: долгое время оставалось популярным мнение, что искусственная антропогенная среда – это «всецелое выражение культуры», а не природы. Локомотивом, вслед за которым история борьбы с загрязнением окружающей среды ворвалась в исследовательское поле экологической истории, стала городская история. Сэмюель Хейс предложил рассматривать историю XIX столетия как историю урбанизирующегося общества: по его мнению, это могло исправить то обстоятельство, что в своих исследованиях об индустриализации и урбанизации городские историки ограничивались изучением городских систем, словно вокруг них не существовало сельской местности и природных ландшафтов. Удачным примером, демонстрирующим тесную связь между городами и сельской местностью, естественной и искусственной средой, он считал книгу «Природный мегаполис» Уильяма Кронона: на примере Чикаго автор показал, насколько значительную роль играли природные ресурсы и сельские окраины в становлении этого мегаполиса в эпоху промышленного переворота. Однако природные ресурсы не были единственным, что связывало города с внешним миром: конструирование и потребление ресурсов были неразрывно связаны с конструированием и производством загрязнения, распространение которого также не ограничивалось городской чертой. Рождаясь в искусственных ландшафтах, оно распространялось поверх границ и неизбежно вторгалось в природные системы, разрушая существующие экологические цепочки и нанося тем самым ответный удар по человеческим сообществам.

В 1980‑е и 1990‑е годы ученым по-прежнему приходилось констатировать, что промышленное загрязнение является наименее изученным следствием промышленного переворота. Потребовалось время, чтобы промышленные отходы смогли в трудах историков получить свою независимость от общей группы городских нечистот и занять важное место в числе феноменов, повлиявших на становление урбанизированных обществ XIX столетия. Во многом это стало возможным благодаря трудам Джоэла Тарра и Мартина Мелоси по городской истории: токсичные заводские стоки стали в них предметом особого изучения и получили собственную агентность. Это был непростой шаг, поскольку, как показал Тарр, промышленное загрязнение долго игнорировалось не только историками, но и современниками промышленного переворота, которые были в большей степени обеспокоены распространением органических отходов и инфекционных заболеваний, нежели малоизученным токсическим эффектом заводских нечистот. Тем не менее разница между этими двумя видами загрязнения – бытовым

Ознакомительная версия. Доступно 12 из 62 стр.