В складках времени. Разговоры об истории - Патрик Бушрон

Здесь начинается забвение Средневековья; ведь то, что именуют Возрождением, обозначает также эпоху пренебрежения арабскими мыслителями. Обличая комментаторов, которые удушают своими глоссами могучие античные тексты, Петрарка именует аверроистами «толпу схоластов, безумную и склочную»[19]. Таким образом, политические нападки на университет сопровождались безжалостной культурной чисткой, жертвой которой пали арабы, поголовно виновные в том, что сделали Аристотеля «тяжелым и нескладным»[20]. И как не прийти к выводу, что на полотне Джорджоне мавр, который отворачивается от солнца, садящегося на Западе, и, возможно, не способен воспринять тот свет, какой видит Философ, — это все равно что аверроисты, которых заклеймил Петрарка в трактате «О невежестве моем собственном и многих других» (1367), изданном в Венеции в 1501 году, в разгар острой идеологической борьбы между аверроистами из падуанского университета и венецианскими гуманистами: «Они, отвергнув истину, ищут правду и, не обращая внимания на солнце, ищут свет в глубокой и сумрачной пещере»[21]. Неверно думать, что на рубеже XV и XVI веков славное и забывчивое Возрождение пришло на смену Средневековью. В это время продолжалась интеллектуальная битва, связывавшая каждый момент истории с определенными местами, народами, языками. Может быть, все дело именно в этом?

Что видел Джорджоне: прерывистая история наследования. Средневековая латынь толковала о translatio studiorum[22] — не о странствующей мысли, но о передаче господства, о переходе отборных источников знания, а вместе с ними — безграничной способности говорить об универсальном. От Иерусалима в Афины, из Афин в Рим — а куда потом? Тут начинается спор новых Римов, борющихся за право встать во главе легендарной генеалогии возрастов философии. Даже Париж пережил однажды подобный триумф в эпоху тех «ребячливых старцев»[23], которых высмеивал Петрарка. В сущности, Петрарку приводило в отчаяние именно это: толчея комментаторов, окольные пути запутанных толкований, тогда как ему хотелось бы прямого движения от Рима к Риму, от древних к нему самому, хотелось, чтобы вокруг него свился кокон из друзей и поклонников, образующих лестное мы такой Европы, которая оставалась бы греко-латинской, но при этом, разумеется, была бы христианской. Ибо, писал он в 1373 году в своей инвективе «Против того, кто хулит Италию», возражая, разумеется, французу, имеющему глупость противиться возвращению папы в Рим: «Что же иное вся история, как не восхваление римлян?»[24]

Ему сообщили, что парижский университет все еще пребывает во власти коварных хитросплетений тех, кого именуют «аверроистами». Прошло сто тридцать лет, и эти люди не отреклись от своих заблуждений, они просто переместились в университет Падуи, который Эрнест Ренан называл «латинским кварталом Венеции». Там преподает Агостино Нифо, именуемый Нифусом, он распространяет учение Комментатора и выпускает в Венеции в 1497 году латинский перевод Destructio destructionis[25], в котором Аверроэс, вооруженный своим безверием, обрушивается на персидского мистика аль-Газали. В Венеции времен Джорджоне многие люди ищут в трудах Петрарки аргументы против этого наступления рационалистов — наследников аверроистов. Ведь аверроисты, подобно человеку в тюрбане, красуются и кичатся своей ученостью, а на самом деле только препятствуют контактам между двумя великими эпохами.

Да, дело именно в этом. Сегодня, что ни говори, этот мавр, поместившийся между двумя возрастами, образует досадную помеху. Арабская мысль? Постойте-постойте, скажем лучше, как нынче принято: «арабское посредничество». Долгое время за арабской мыслью признавали скрепя сердце роль камеры хранения для античной философии: в Толедо, в Кайруане и в Багдаде люди переводили, сохраняли, выжидали. Не этап, а перевалочный пункт: за неимением лучшего, просто тянем время. В пору великого преобразования Запада некоторые робкие книжники, которым, по всей вероятности, хватало мудрости понять, что они ничего не способны сделать сами, ибо их язык позволяет им только предаваться вдохновенным порывам мистической поэзии, просто стерегли сокровище. И поджидали случая передать его законным наследникам. Которые в свой черед великодушно вознаградят усердных посредников за их труд.

Вы, конечно, узнали то, что долгое время считалось последним словом межкультурного великодушия и что сегодня вызывает злобную реакцию: «чем мы обязаны арабам». Но кто такие мы и что это за нотариальная история, в которой преемственность сводится к наследству, ценность идеи — к проценту по вкладу, а философия — к спору наследников? Неудивительно, что эта бухгалтерская риторика заставляет многих людей нервничать: а вдруг они потребуют от нас возвращения долга? Не стоит возмущаться этой торговой метафорой: она с незапамятных времен остается самой ходовой (в том смысле, в каком это прилагательное употребляют, говоря о монетах) при описании интеллектуального обмена, так что впору спросить себя, существует ли более действенное определение для процесса передачи идей. Но дело в том, что циркуляция культурных ценностей — это не трансфер денежных фондов, понятиями чаще спекулируют, чем обмениваются, их чаще крадут, чем покупают. И сегодня находятся люди, которые пытаются написать историю тех посредников, которые транслируют эти ценности, причем далеко не всегда с благородным бескорыстием, а порой просто ради самозащиты. Корсарскую историю, где цивилизации не только сталкиваются, но и смешиваются, где никто не пытается приписать покойникам великие идеи с прописной буквы и где можно просто всматриваться в лица и пейзажи, в мгновения и встречи. Историю, которая слегка раздвигает время.

Вот например: в октябре 1589 года одна из галер вице-короля Алжира, направлявшаяся в Стамбул, потерпела кораблекрушение возле острова Пантеллерия, в виду сицилийских берегов. Пленников доставили в Палермо. Среди них был «один из самых грамотных и ученых людей Берберии», как свидетельствует реляция сицилийской инквизиции, перед которой он предстал. Речь шла о Диего де Урреа, сыне капитана из калабрийского города Тропеа, где он был захвачен в пять или шесть лет и отдан в рабство. «Был он пленен маврами в Калабрии и увезен в Берберию, где был обрезан и воспитан в секте магометанской». В медресе Тлемсена тот, кто стал называться Морато Ага, выучил арабский язык Корана и сделался толмачом при марокканском султане. После своего пленения в 1589 году он вновь перешел в католичество, преподавал арабский, турецкий и персидский при дворе испанского короля Филиппа III, возглавил первую кафедру арабского в университете Алькала-де-Энареса и умер в Неаполе в 1615 году. Именно Диего де Урреа составил каталог арабских рукописей, хранившихся в библиотеке Эскуриала, и перевел гранадские «Свинцовые книги Сакромонте». Обнаруженные в гроте неподалеку от Гранады при сносе минарета старой мечети, на месте которой собрались построить церковь, эти тексты, написанные на «языке Соломона», были представлены как новое Евангелие от Девы Марии, проповедующее христианство, неотделимое от ислама (и, в частности, отказывающееся от божественного происхождения Христа и культа икон). Евангелие это имело грандиозный успех, и только в 1682 году Ватикан наконец произнес анафему книге, утверждавшей историческую общность испанских христиан и арабов.

Так совершается познание другого, не обязательно агрессивное и не всегда героическое,