Япония с первого взгляда - Пико Айер

– Она хочет, чтобы все смотрели на нее?

– Наоборот. Чтобы никто не смотрел.

•

Хироко может потратить двадцать минут на быстрый макияж, чтобы выйти в продуктовый магазин за углом. Но если гость, даже самого элегантного вида, пришел к нам домой, она спокойно появится перед ним ненакрашенной, в футболке и джинсах.

•

Известно, что у японцев есть отдельные слова для обозначения себя дома и за его пределами. Но мало кто знает, что многие пространства считаются своего рода транзитной зоной – это общественные места, ставшие частными дорогами.

•

«Все хотят выглядеть на все сто, но здесь метро, а не уборная», – призывает к порядку плакат в вагоне нью-йоркской подземки. В Японии вагоны метро превратились из общественного пространства (поскольку все старательно избегают смотреть друг на друга) в подобие личного будуара.

•

Вышеупомянутый плакат в нью-йоркском метро по-донкихотски порицает стрижку ногтей и прихорашивание, хотя, судя по тому, что вагон завален мусором и изрисован граффити, все остальное совсем не возбраняется. В Японии, где вагоны метро сияют чистотой и где люди ведут себя максимально культурно, каждая вторая женщина наносит завершающие штрихи в макияже губ, глаз и щек в тот самый момент, когда поезд подъезжает к ее станции.

•

Японцы так же хороши в искусстве не замечать, как и в искусстве молчать. В театре бунраку на сцене находятся три одетых в черное кукловода, но публика по молчаливому соглашению видит только кукол, которыми они управляют.

•

В японских поездах люди постоянно спят, склонив голову на плечо незнакомца, и тот, на чьем плече оказалась чужая голова, старается не делать резких движений. Это знак доверия – и, возможно, общности, – но также напоминание: границы между общественным и частным менее материальны, чем дома и стены.

•

В глубинном смысле макияж – это знак вежливости. Перед лицом великих страданий, говорила английская до мозга костей писательница Джейн Гардем, англичанин должен сохранять мужественный вид, как «маску, надетую из уважения, из желания не усугублять беспокойство, а также из генетической убежденности в том, что демонстрация чувств преуменьшает их».

•

Когда Энсел Адамс снимал интернированных японцев в калифорнийских концентрационных лагерях во время Второй мировой войны, те так старались широко улыбаться и излучали такой оптимизм, что фотографа обвинили в искажении действительности.

•

Когда мои соседи перебарщивают с приукрашиванием реальной жизни, называя секс-рабынь военного времени «женщинами для утешения», а сегодняшних матерей-одиночек, торгующих своим телом, «блюстительницами гигиены»[5], их стремление замаскировать таким образом стыд менее чуткий сторонний наблюдатель может истолковать как неприглядное лицемерие.

•

На это мои соседи могли бы ответить, что попытка сохранить лицо не равнозначна отрицанию проблемы. Это лишь способ поставить потребности большинства выше собственных.

«Вообразите, что вы все время на сцене, – сказал якудза, японский мафиози, репортеру еженедельника The New Yorker в 2012 году. – Это представление. И если вы плохо исполняете роль якудза, значит, якудза из вас никудышный».

•

Если у вас нет униформы, обозначающей вашу роль, в ход идут более тонкие намеки. Японский бизнесмен носит на лацкане пиджака значок с логотипом компании, женщина из квартала развлечений выделяется уверенной походкой и манерой смотреть прямо в глаза, которая дает понять, что перед вами не просто обычная женщина с чувством стиля.

•

Если пожилой мужчина носит бейсболку – значит, ему больше не нужно ездить на работу. Если мафиози вручает вам визитку, на которой указан адрес его электронной почты и номер факса, вы сразу понимаете, какая роль отведена ему во всеобщем сценарии.

•

Я слышу женский голос на улице и, честно признаюсь, не могу понять, кто это – моя жена, которую я знаю больше тридцати лет, или незнакомка – настолько хорошо японки обучены говорить одним голосом, с одинаковыми интонациями.

•

Это не значит, что у японцев меньше индивидуальности, чем у других. Вкусы и желания японцев гораздо более разнообразны и непредсказуемы, чем внешние черты и голоса. Когда я приезжаю в Калифорнию, порой мне кажется, что я попал в мир, где каждый стремится отличаться от другого – «быть собой», однако в действительности их политические взгляды, интересы и склонности почти полностью взаимозаменяемы.

•

«Когда вы все одеты одинаково, – сказал учитель дзэн Сюнрю Судзуки[6] своим ученикам в Сан-Франциско, – я могу разглядеть каждого по отдельности».

•

У нас есть «я», утверждал Будда, и вместе с тем у нас его нет. Мы живем одновременно на тонком и грубом уровне.

•

Когда метрдотель дорогого ресторана надевает черный галстук, это не претенциозность, с его стороны было бы претенциозно не сделать этого, словно он ставит себя выше роли, которую должен играть.

•

По сути, играть роль – значит видеть себя частью, крошечной частью огромного целого, которое, если вы сыграете роль идеально, может быть чем-то гораздо бóльшим, чем сумма его частей.

•

«Я притворялся тем, кем хотел быть, – сказал Кэри Грант, – и в конце концов стал этим человеком. Или он стал мной».

Из всех мест, которые мне довелось посетить в Японии, самым устремленным в будущее оказалось, как ни странно, то, что наиболее тесно связано с прошлым. Когда я впервые оказался на заброшенном острове Наосима во Внутреннем море, едва поверил собственным глазам – тому, чего они не видели. Пройдя длинным и безлюдным тротуаром вдоль неподвижной водной глади, я оказался на пустынной парковке около будки из стекла и бетона, выглядевшей как привет из космической эры.

Расставшись с некоторым количеством денег, я направился по пустой длинной дороге, минуя переходы, которая заканчивалась высоким бетонным туннелем без окон, напоминающим тюрьму, и оказался в крошечной часовне, представлявшей собой квадратную комнатушку, тоже пустую, не считая скамеек вдоль стен. В потолке имелось ровное квадратное отверстие, так что я сел на скамью и посмотрел вверх. Я увидел черную ворону, рассекающую синеву. След от самолета, клочок облака. И снова синеву.

Джеймс Таррелл, американский художник, родившийся в консервативной квакерской семье в Калифорнии, создавал такие «небесные пространства» по всему миру, но нигде не проявил японский дух своего искусства настолько проникновенно, как в этом суровом захолустье, именуемом «островом честных». Отойдя буквально несколько шагов от его объекта, я снял обувь, как обычно делают перед храмом, и вошел в большую комнату наподобие вестибюля, совершенно пустую.

За ней в укромном святилище на белых стенах сияют пять картин Моне с водяными лилиями. В зале только естественное освещение, и с наступлением сумерек полотна начинают походить на призрачные творения Ротко. Затем я вернулся к Тарреллу и подумал о том, как его исследование природы света объясняет работы